Г. Ефремов
 Не совсем стихи

МЫ ЛЮДИ ДРУГ ДРУГУ
Литва: будни свободы 1988-1989

Приложение 1.
УСЛЫШЬТЕ КЯРНАГИСА!

Мы ровесники. К 2000-му году нам нет и пятидесяти, но мы — последнее поколение, которое готово считать XX век своим.

И вот я, москвич, единственный сын у родителей, хочу выговорить запоздалые слова о брате, товарище, соседе по этой Земле, о литовце, вильнюсце, человеке Витаутасе Кярнагисе. Сказать то немногое, что знаю и думаю о нем.

Родственная нам песенно-поэтическая культура заро­дилась, как известно, в Москве, в середине пятидесятых. Она вскормила наших родителей, а к шестидесятым годам, под конец хрущевского десятилетия, уже и для нас стала насущным хлебом. Мое родное Замоскворечье — все Яки­манки, Полянки, Ордынки — порознь и сообща пели Окуд­жаву, Визбора, Матвееву, затем Анчарова, Кима, Галича, Высоцкого. В сознании моего поколения песенная словес­ность, соединяясь с непесенной, возвращаемой из-под спу­да (это Есенин, Ахматова, Заболоцкий, Мандельштам, Хлебников, Цветаева) и нарождающейся (недавно всту­пившие в легальную литературу — Слуцкий, Самойлов, Тарковский и впрыгнувшие в нее Евтушенко, Вознесен­ский и др.), — магическим образом сроднилась с мелодикой раннего бита, с композициями «Битлз», «Роллинг Стоунз» или «Би Джиз». Тут, вне сомнения, нужно с благодарно­стью вспомнить Жоржа Брассенса, Джоан Баез, Боба Дилана, — и еще, и еще, и еще... И вся эта чудная, чуднáя, не­повторимая мешанина звуков и смыслов — стала нашим воздухом. Незаменимым и неотторжимым, сродни тому, что следует без стеснения назвать отечеством. То время — оно и есть наша родина.

Литва, которая тогда, к началу 60-х, уже приветила мою маму, а заодно и семилетнего меня, — еще только при­ходила в себя, стряхивала оцепенение, пересиливала муку войны и послевоенного лихолетия. Литовская культура еще сама была — руины. Последними «новыми» песнями были лесные романсы — но они для постороннего слуха не пред­назначались. Деревенская Литва, уже гото­вая обживать город, спасающий от подневольного крестьянствования, — других гимнов еще не пела. Она по­ка не создала городского поэтического языка, а прежний язык для наступивших времен не годился. Почти на 20 лет позже России Литва была приобщена к новой социальной вере. На столько же лет задержалось прощание с деревней. На столько же дольше она продержалась без городского пе­сенного фольклора.

А потом пришел Кярнагис.

*    *    *

К середине семидесятых его гитара уже была достаточно известна и вполне отчетливо слышна в Литве. Кстати, одно из самых личных качеств поэтики Кярнагиса — внятность: мелодическая, интонационная, лексическая.

Начав сочинять тексты для собственных мелодий, Кяр­нагис скоро отказывается от подобного совместительст­ва, — слова оказывались мельче и бледнее самих песен. А вот обращение к чистой литературе, к поэзии самого высо­кого тона — дало замечательный результат.

На первом большом диске Кярнагиса выделяются ре­дкие по сложности и глубине «ПЛАЧ ПО БОЖЬЕЙ КО­РОВКЕ» и «ПЛАЧ СЕВЕРЮТЕ» на стихи Марцелиюса Мартинайтиса. Вместе с двумя уже прославленными к тому времени «Балладами Кукутиса» ("КОБЫЛКА В УХЕ КУКУТИСА" и «КУКУТИС НА СВОИХ ПОХОРОНАХ») они стали зачином балладного цикла, ос­нову которого составили стихотворения Мартинайтиса.

Не имея возможности даже частично воссоздать мело­дику, структуру, форму этих творений, хочу воспроизвести стихотворение Мартинайтиса, явно сопротивлявшееся пе­реводу — как на иной словесный язык, так и в другую (уже чисто музыкальную) систему выразительности. Ут­верждаю, что песня «КАК ЗРЕЮТ ВИШНИ В СУВАЛЬКИИ » — это шедевр, причем не только литов­ского значения.

Вот попытка перевода:

Как зреют вишни в Сувалькии11 —
до слез, до горечи красны...
А росы острые такие —
стальной бездонной белизны.

И рубят сердце, словно дерево,
до самой жизни, до корней.
А вечерами — так потерянно:
кого-то нет — со мной, во мне.

В тепле живом, во тьме горючей
так тесно свету тишины,
такая песня, что поющий —
как мертвый: веки смежены.

Разъято сердце болью грозной,
река печальная бела,
и греет ноги прах дорожный,
как на пожарище — зола.

На обложке первого, черного альбома говорится, что Кярнагис в числе учителей неизменно называет Елену Камбурову. Знакомые поляки уверяли, что Кярнагис — кровная родня Мареку Грехуте и Эве Дымарчик. Сам я слы­шу в его созвучиях эхо «Битлз» — во всяком случае, Пола Маккартни. Что ж — ничего зазорного в учении нет. А му­зыка — наше самое надежное эсперанто. Пример подлинно человеческого общения, взаимного одухотворения, воспла­менения. Музыка, песня — воплощенная идея мирного сосуществования. Нам, приникавшим в середине шестидеся­тых к радиоприемникам, чтобы расслышать «We can work it out»12, — никакой фюрер не смог бы привить чувство озлоб­ления и гадливости к тем, кто говорит и поет по-английски. Но я отвлекся.

Второй диск, белый, — принципиальная победа Кярнагиса: озвучен «Страздас» Сигитаса Гяды, одна из самых вдохновенных и пронзительных литовских поэм.

Пластинка вышла в 1981 году, многое заставив понять и переоце­нить...

Примерно в то же время вышла в свет маленькая, не слишком броская по оформлению: на белом фоне нечетко проработанное лицо мальчика в ромашковом венке, — пла­стинка «Песенки белого Ничевочка» по детским стихотво­рениям того же Сигитаса Гяды. Я, не желая даже самым ос­торожным пересказом опошлить поразительную музыкальную драму, — заклинаю вас: найдите этот диск, он стоит всего 1 рубль 20 копеек, довольно регулярно поступа­ет в литовскую торговую сеть; так вот — просите у друзей, у знакомых, у фирмы «Мелодия», у ЦТ и ВР, чтобы дали вам услышать эти «Песенки мальчика-одуванчика», как почему-то назван диск в русском переводе (кстати, в песен­ном цикле — 8 композиций, а на пластинку попало только 6). Уверяю: такая высота и такая гармония необходимы нам и нашим детям...

В 1980 году Витаутас Кярнагис и Микас Сураучюс уч­реждают кабаре «Между жерновами» — ансамбль музы­кальной пародии, выпустивший в 1982—85 годах две пластинки, встреченные в Литве изумлением и радостью. Из них я бы выделил второй диск, а на нем отметил компози­ции на стихи К. Бинкиса «Сватовство Тамошюса» и «Сто весен» (этой песне посчастливилось быть исполненной по Всесоюзному радио). По сути же — эти годы выявили ог­ромный диапазон Кярнагиса, его способность сотрудничать с поэтами самых разных дарований и времен — от жившего в середине XIX века лирика Антанаса Венажиндиса до со­временного нам сатирика Юозаса Эрлицкаса.

В 1985 году Кярнагис создает Театр песни, программы которого легли в основу двух дисков последних лет: «Взгляд с холма» и «Иди своим путем».

Странно, правда? Я призываю обратить внимание на, казалось бы, известнейшего деятеля литовской эстрады, выпустившего на фирме «Мелодия» чуть ли не десяток дис­ков... Да. Призываю. И не ради самого Кярнагиса: он делал, делает и, естественно, будет делать то, к чему призван. Ра­ди нас. Это мы стыдливо отводим глаза от телевизора и при­глушаем звук, чтобы хоть как-то отделить себя от самодо­вольно трубящей пошлости. Говорю: не так мы богаты, что­бы годами и десятилетиями не замечать истинных вершин.

Так замечен или нет Витаутас Кярнагис, профессио­нальный артист, эстрадный режиссер, руководитель уни­кального театра? В недавние трясинные годы литовское ТВ делало все, чтобы между Кярнагисом и нашей изысканной аудиторией был возведен высокий и прочный барьер. Что уж говорить о московских и парижских импрессарио! Их занимали роскошные дуэты и знойные матроны. Сменилось время — и нынешние борцы за свободу духа убеждены и убеждают нас, что Кярнагис непоправимо устарел...

Обидно. Это совершенно несправедливо, но стоит ли всему подобному удивляться, если до сих пор до нас не до­ходит или доходит в виде запоздалых обрывков классика XX века — Брассенс, Дилан, Саймон и Гарфанкел, «Питер, Пол и Мери», Джуди Коллинз и многие другие. Мы привык­ли довольствоваться второсортностью своих избранников и не слишком требовательны к заезжим. Нас обуял какой-то великодержавный провинциализм, и он ярче всего прояв­ляется в недоверии и брезгливости к подлинным талантам. История Владимира Высоцкого характерна для нашей культурной жизни.

Назначив себя средоточием мироздания, мы быстро привыкли к мысли, что нам никто не указ, да и само это мироздание — дерьмо порядочное.

Потому и оказалось, что забота о духовном здоровье на­рода была доверена людям, как бы это помягче выразиться, слабо разбирающимся, что есть здоровье и что есть дух...

Услышьте Кярнагиса! И вы ощутите тяготение Литвы, которое в свое время, уже давно, настигло меня. Этот чело­век подарил литовской музыке новые средства выражения, идеи, имена — и обновил ее до неузнаваемости. С ним и вслед за ним пришли Мариюс Шнарас, Виргис Стакенас, пришли и привели с собой других.

Лет десять назад в присутствии Кярнагиса я саркастиче­ски полюбопытствовал:

— А она вообще-то существует, эта литовская эстрада?

— Существует, но почти не проявляет себя, — отозвал­ся он.

Он строит литовскую песенную культуру, строит на­стойчиво, хотя и без видимых усилий, помогает обижен­ным, поддерживает разуверившихся. Он идет к нам, он ве­дет нас друг к другу.

Песенность, которой так верно и щедро служит Витаутас Кярнагис, обладает всеми чертами истинной поэзии. Это о ней сказал Марцелиюс Мартинайтис:

Поэзия
обращается к тем, кто понимает больше,
чем она может сказать...

Услышьте Кярнагиса. А повезет — и увидьте!

1987 г.

11 Сувалькия (Судува) — юго-западная Литва

12 Мы это можем" — песня «Битлз» 1965 г.