Г. Ефремов
Не совсем стихиМЫ ЛЮДИ ДРУГ ДРУГУ
Литва: будни свободы 1988-1989Глава шестнадцатая
НОВЫЕ ГОДЫИ слово может быть кляпом
22 декабря 1988 года республиканская «Комсомолка» напечатала мою ноябрьскую статью, отклик на «известинский» опус Л. Капелюшного. Она была опубликована под измененным названием и в сокращении. Хочется восстановить несколько мест и просто вернуться к некоторым наблюдениям того времени.
«ПРИМЕНИТЕЛЬНО К ГОРОДОВОМУ. Считаю своим долгом отозваться на статью «"Движение" и стоп-акция», обнародованную в 329-м номере газеты «Известия» за 1988 год. Убежден, что этот материал нуждается в дополнениях и комментариях...
По всей видимости, я не принадлежу «крылу неудержимых радикалов». Моя позиция, скорее всего, ближе к тем, кто пытался, по выражению Л. Капелюшного, «внимать голосу разума» и кого теперь «обвешивают со всех сторон ярлыками». Я не принимаю и не могу принять на свой счет слова корреспондента «Известий» о людях, «которые составляли гордость Движения». Хотя, как и многим, мне чрезвычайно приятна грубая лесть...
Предвидя и торопя раскол Движения, Л. Капелюшный вводит в текст многократно опробованную формулировку: «некоторым руководителям «Саюдиса» отказано в народном доверии. Что же такое народ? Руководство литовского Движения за перестройку, естественно, не народ: эти люди иронизируют «над тем, что каждая кухарка может управлять государством». Трудно сказать, чего желал добиться Л. Капелюшный, цитируя это читательское письмо, но вывод напрашивается такой: может кухарка управлять государством, и даже ничуть не хуже наших профессиональных политиков, руководителей партии и правительства... Вот как «убеждает» подобная цитата. Словом, руководство «Саюдиса» — не народ. Сейм, избранный учредительным съездом, — не народ. Делегаты съезда Литовского Движения за перестройку, 1100 человек, никакого отношения к народу не имеют. Собравшихся 23 августа 1988 года в парке Вингис 250 тысяч человек можно сосчитать так, что получится «до ста тысяч», — это не народ. Почти 2 миллиона поставивших подписи под протестом против поправок и дополнений к Конституции СССР, — это еще тоже не народ, поскольку в Литве насчитывается 3,5 миллиона жителей. Это — обманутые коварным руководством «Саюдиса», вернее, его частью, отдельные представители общественности. Такая логика. Если следовать ей, получается: народ — это те, кто возмущен поведением лидеров Движения. А избранные в порядке единогласия в такие памятные нам затхлые, темные, стоячие годы депутаты Верховного Совета Литвы — прошу прощения, отдельные депутаты — являются единственными законными и достойными представителями этого высокосознательного и просвещенного народа. Вот именно: этим, тоскующим по прошлому, людям адресована статья, это их языком она написана, их чаяния и привычки отражает, их прославляет и в них же призвана вселить надежду на то, что крайние проявления гласности и демократии будут-таки введены в известные рамки...
Но, кроме всех субъективных моментов, статья содержит вполне конкретные передергивания и умолчания об очень важных событиях и явлениях... «Истеричные крики и оскорбления», добавлю от себя — и плевки, в первую очередь достались членам совета Сейма ЛДП, которые в знак протеста против процедурных нарушений покинули зал заседаний и раньше других показались на площади. Получается, что лидеры Движения организовали оплевывание самих себя! Поразительное, воистину иезуитское коварство!
И контекст, и подтекст этого сочинения создают у читателя впечатление, что лишь благодаря усилиям руководства республики — партийного и советского — народу Литвы возвращены гимн, флаг и статус литовского языка в качестве государственного. Убежден, в республике мало кто согласится с этим намеком.
Достойна внимания и скрытая, но серьезная угроза, содержащаяся в словах: «С кем завтра окажется литовский народ? Что он будет есть-пить (это говорится о республике с наиболее развитым аграрным сектором! — Г.Е.), на чем пахать землю, что заливать в баки машин и чем освещать улицы?» Если перевести этот внешне риторический вопрос на внятный человеческий язык, получится вот что: мы вам покажем такой суверенитет, что все перемрете от голода и холода. В свете всего этого нам стоит озаботиться судьбой непокорной Эстонии. Пока не поздно. Сценарий укрощения строптивой республики тов. Л. Капелюшный изложил довольно четко. Спасибо и на том.
Корреспондент «Известий» с нескрываемым отвращением пишет о требованиях созвать новую сессию Верховного Совета, о сборе подписей, об организации пикетов и других акциях протеста, включая попытку кратковременной остановки городского транспорта. Но что во всем этом преступного, ужасающего, невозможного? Ведь это будни свободы, самая обыкновенная общественная жизнь, проявление гражданской активности. Простое, нормальное, обыкновенное — но для живого, пробудившегося, возрождающегося общества. А для большинства читателей «Известий», которые о реальной перестройке знают понаслышке и судить о ее проявлениях могут лишь по таким статьям, все это и впрямь представляется кошмарным сном. Именно на них сейчас воздействуют органы центральной печати, молчавшие о народных движениях полгода — и каких полгода! Самых трудных, самых противоречивых, когда поддержка, совет, напутствие были нужны, как воздух! Зато теперь все, кому только не лень, получили возможность поупражняться в зубоскальстве и умении запугать мирного обывателя и раззадорить всех наших пришибеевых, временно оставленных без любимой работы...
Салтыков-Щедрин обогатил нашу речь понятиями «применительно к подлости» и «апелляция к городовому». Именно так я бы охарактеризовал тон и жанр произведения, созданного специальным корреспондентом газеты «Известия» Л. Капелюшным
Вильнюс, 24 ноября 1988 года.
P.S. Прошло время, в течение которого я безуспешно пытался опубликовать это послание в некоторых центральных газетах. Попытки не удались, и я уверился, что мое письмо безнадежно устарело. Но вот в «Известиях», № 349, появилась новая корреспонденция Л. Капелюшного «Пророков много, а истина...». Хочу и я кое-что добавить к уже сказанному. Обвиняя Движение в самых разнообразных грехах, JI.K. словно забывает, что его критические замечания читают миллионы человек, а суммарный тираж всех русскоязычных газет ЛДП не достигает 30 тысяч экземпляров. И любая неточность, допущенная корреспондентом почтенной газеты, болью отзывается в тех, кто не равнодушен к судьбе своей республики и всей перестройки. А неточностей, мягко говоря, немало. В последней, коротенькой публикации искажены две фамилии из упоминаемых пяти. И это — профессиональный уровень?»
Я привел такие пространные выдержки из той давней статьи потому, что в ней самой обильно цитируется один из образцов репортерской работы корреспондента центральной прессы. Причем Л. Капелюшный — далеко не самый безнадежный центрист, и многие его публикации написаны добротно и толково. Но... Ещё очень долго сказывалось общее отношение к прессе не как к собирателю и поставщику информации, а как к ее хранителю и скупому, всезнающему дозировщику. Печать у нас — род кляпа, которым можно запечатать рты миллионам и даже десяткам миллионов поголовно грамотных сограждан.
Фильтрующая роль прессы — когда мы отвыкнем от нее, не забывая о том, что возможно и такое использование печатной машины!
Все эти недели и месяцы я получал письма. По большей части — проклинающие. Если письмо было по-литовски, то и проклятия звучали мягко, даже вежливо, вот так, например: «...Человек, родившийся в Москве и не нашедший в ней для себя места, ищет убежища на чужбине. Так обычно ведут себя те, кто в чем-то провинился перед советской властью. И у нас в Литве подобных демагогов и политических авантюристов достаточно. Советую вам как можно скорее возвращаться в свою Москву, потому что в Москве больше проблем, чем в Литве, наводите там порядок. Центральная печать справедливо отклонила вашу писанину. Прямо говоря, республиканская «Комсомольская правда» превращена в мусорную свалку...»
Самое мягкое из писем, написанных по-русски, я все равно вынужден приводить в отрывках: «Мы давно следим за вашими выступлениями и деятельностью в «Саюдисе». Еще во время съезда мы думали: как этот человек оказался там?.. Западным буржуазным деятелям всех степеней еще надо учиться так гадить с трибуны!.. Ведь с вами рядом сидел Ландсбергис, который прямо сказал: «Мы боремся за выдвижение членов Сейма в Верховный Совет...» Ясно всем, что у «Саюдиса» все готово для взятия власти, замены Советов на Сейм. Кстати, большинство читателей «Известий», как и большинство советских людей, смотрят на вашу возню, как и подобает советским людям. Мне приходится много ездить по Союзу, и я знаю о настроении людей... Безусловно, вам придется отвечать за смуту. Не пора ли охладить горячие головы, которые сеют межнациональный раздор, натравливают одни национальности на другие, стучат в грудь: «Я литовец! Говори со мной по-литовски!..» Не знаю, как вы думаете о такой демократии? Я сам из национальных меньшинств Союза Советских Социалистических Республик, когда усиленно овладевал русским языком, никогда не думал, что будет такое гонение на русский язык! Волею судьбы я оказался в Литовской ССР, научился бегло разговаривать по-литовски, но когда меня заставляют говорить по-литовски, то сразу же приходит отвращение не только к языку. Потому что знаю, как советский народ поднял Литву из отсталости. А среди вас нет рабочих и крестьян, на которых опирался Ленин... Нужно не только русскую фамилию носить, но и мыслить. Вам как литератору это должно быть понятно, если вы литератор. С неуважением (...)»
Были не только ругательные письма. Перед самым Новым годом пришло такое:
«...Очень многое русские, к большому сожалению, не понимают стремления литовцев, а некоторые настроены просто непримиримо. Мне стыдно за свой народ. Мне хочется, чтобы восторжествовала справедливость. Литовский народ имеет полное право быть свободным... Если лидеры «Саюдиса» не боятся говорить, писать, выступать на митингах и по телевидению, т.е. первыми подставлять себя под удар, ибо, наверное, никто не исключает возможности поворота к террору, — то и нам не стоит прятаться по пещерам в ожидании победителей. Я тоже хочу принять участие в освободительном движении Литвы. Сколько смогу. Ради тех, кто не вернулся из Сибири, ради своих детей. Я не хочу, чтобы они прожили жизнь в таком же странном мире, что и я. В мире, где вместо здравого смысла — догмы, где моего ребенка могут послать на смерть как пушечное мясо, а мне останется только точить слезы. Я так не хочу и не буду...
Если у вашей редакции будет время и желание, можно послушать мою мать. Их раскулачили в 29-м. Не знаю, по какой причине в тот день с ними не было родителей, но детей отправили, самому старшему было 16, маме — 12, маленькому — года 2—3. Он орал так, что старожилы деревни Гонохово Алтайского края до сих пор помнят. Одна сестра умерла от голода в возрасте 9 лет. Мой дед Криворотов Иван Иванович сгинул в застенках уже после ссылки, вернее, во время. Говорят, две баржи этих несчастных просто затопили в Оби... Литовцы хотят назвать всех по именам — и жертв, и палачей. Пусть помянут и моего деда. Он был крестьянин, кончил всего 4 класса, но школа, которую он построил там, на Оби, простояла до недавнего времени памятником ему. Я ненавижу насилие. Я не прощаю большевикам, не могу. Я не хочу, чтобы их развешивали на фонарях вдоль дорог, я только хочу, чтобы их назвали по именам и занесли на все века в черную книгу позора. Я считаю победу партии Ленина самой большой трагедией России. Мне, как и миллионам других, хочется понять этот кошмар насилия. Как сделать, чтобы этого больше никогда не было?.. Желаю успехов Вам лично и всем, кто выпускает газеты «Саюдиса». Сейчас это наш духовный хлеб, без них мы не выживем...
Забегаева Елена Николаевна, Клайпеда».
Приведенный отрывок из письма я собирался напечатать в первом номере «Согласия», но не получилось. Первый номер запоздал на две недели, искали бумагу, уламывали директора типографии.
Я вынянчивал первый номер бережнее, чем собственного ребенка. И когда он наконец-то вышел (была середина января 1989-го), я от счастья ходил, как ошалелый. Очень много в этом первом номере было моего: и передовая, и откровения Уоки, и перевод поразительной по силе статьи Томаса Венцловы «Русские и литовцы», и ставшее знаменитым «МЕНЮ» из цековского буфета, которое удалось выцарапать у одного делегата партконференции...
Увы, радость была не слишком долгой. Люба Черная, взявшая в свои руки руководство производственным процессом (она же, кстати, придумала оформление; повторюсь, что ей стоило бы направить все силы если не в одно, а хотя бы три русла, но не триста тридцать три... Ее отчаянность удивительным образом сочеталась с осторожностью, доходящей до трусости, которую подобные люди именуют осмотрительностью: предложенный мной девиз «ЗА НАШУ И ВАШУ СВОБОДУ!» не сразу показался ей заслуживающим внимания — обстановка была недостаточно ясной), верстая номер, сократила лучший материал — статью Венцловы. Мне же потом пришлось объясняться с Томасом по этому поводу. Люба — человек замечательных талантов, но ею владеет оголтелость, способная любое обновление превратить в обнагление. Убежден, что идея согласия была от нее чрезвычайно далека. Но — судьба подбросила «Согласие», с которым был связан я, посему следовало приструнить или отстранить меня. Признаюсь, я не очень сопротивлялся. Победа могла означать отстранение и унижение Любови Черной — после этого я бы все равно вести газету не мог. Не судьба, как это ни прискорбно. Умение переступить — вот чего не хватало многим из нас, доморощенных издателей образца 1989 года. Этого умения у многих более поздних возрожденцев — хоть отбавляй.
Материала по «Согласию» скопилось сразу на пять-шесть номеров. После долгих, изнуряющих, унизительных препирательств во второй номер — из предложенного мной, основателем газеты, — пошел материал «Жить не по лжи», посвященный 70-летию А. Солженицына (с изумительной фотографией работы Э. Гладкова, чья фамилия исчезла с газетной полосы; мы были вторыми в СССР, кто дал после длительного молчания материал о Солженицыне; пришлось тягаться с цензурой, которая долго советовалась с Москвой, а можно ли... но о цензуре ниже), некролог Ю. Даниэля, тоже с фотографией и тоже замечательной (тут мы были просто первыми — так внятно откликнуться на смерть Юлия Марковича не успел или не захотел никто), наконец — то самое письмо Елены Забегаевой, которое я только что цитировал.
Мне пришлось на пять дней съездить в Москву, и, когда я вернулся, мне стало не по себе: опять смысловые сокращения в подборке цитат из А. Солженицына (воистину: кем нужно считать себя, чтобы со спокойным сердцем сокращать Солженицына и Томаса Венцлову!) и значительные исправления в письме, адресованном мне. Е. Забегаева позволила процитировать письмо, но не править его!
Это было началом нашей схватки, успех в которой был заведомо не на моей стороне. Мне приходилось разрываться между своим районом, независимой читальней, которую я к тому времени открыл в помещении библиотеки Дворца культуры профсоюзов, рассылкой газет и листовок почти в 40 пунктов Европы и Америки, помощью московским, ленинградским, белорусским издателям независимой литературы, работой в совете и Сейме, выступлениями в городе и республике... Конечно, взялся за гуж, не говори, что не дюж. Но мои возможности делать свою газету жестко, как это делал и делает, скажем, Озолас, были несоизмеримо меньше. По множеству названных и неназванных причин...
Уже к концу января мы едва переносили друг друга. Ослабило общую напряженность снятие цензурного контроля с изданий ЛДП. Цензура из превентивной стала нормальной, обыкновенной, правовой... Этому событию предшествовала встреча, о которой писало «Возрождение», № 3 за 1989 год:
«11 января редакция встретилась с начальником Главного управления по охране государственных тайн в печати А. Бразайтисом, его заместителем Я. Ракаускене и заведующим отделом А. Ненортавичюсом и была информирована о том, чего действительно не следует печатать. Получив список секретов, мы обещаем не обнародовать государственных тайн. Если же мнения Главного управления и наше по поводу действительной секретности той или иной информации не совпадут, мы оставляем за собой право на «белые пятна».
Я предложил во второй номер свое стихотворение, которое было с усмешкой отвергнуто: «Получается, что мы поджигатели войны!»
В этой книге я могу беспрепятственно цитировать самого себя. Вот это стихотворение:
Ты человек. Ты вправе
сгореть или согреть,
но почему ты жаждешь
убить и умереть?
Ты говоришь: «Да сгинет
неправедная власть!»—
смири себя, не требуй,
чтоб снова кровь лилась.
Все было — боль, и гордость,
и злые времена.
Кому нужна победа,
тому мила война.