Г. Ефремов
Не совсем стихи

ЖЁЛТАЯ   ПЫЛЬ

Моя попытка написать о Давиде Самойлове привела к странному итогу: сочинилось нечто о себе самом. О себе - в присутствии, при участии и под воздействием Д.С. Уже осознав это, я  так и не смог расчленить текст на равные (пусть относительно) доли и разобщить их. Давид был и остался сильнейшим организующим началом.

Я подумал: пусть так. Знаю, что никакой справедливости, никакой объективности нет и не будет. И не хочется, чтобы к этому тексту относились как к документу. Всё, что сейчас перед вами – жанровая разновидность беллетристики. Отрывки из дневников и писем, на мой взгляд, не более правдивы и надежны, чем добросовестный вымысел. Они – способ скрепления материала.

Г.Е.

ЖЁЛТАЯ   ПЫЛЬ

(заметки о Давиде Самойлове)

Вести дневник стоит, только если ты абсолютно правдив.
Дневник Давида Самойлова, 26.10.1963.

1).

Я слушаю песню и плачу…
Д.С.

Судьба.

Мне 4 года. Дачный поселок на Клязьме: прилежные домики, дорожки,  забор с прорехами.

Обе мои бабушки служат в Министерстве легкой промышленности, поселок принадлежит их конторе.

Помню оттуда: опята, облепившие поваленную березу, пегая кошка Агапка, пес Пушок (впоследствии оказалось – Балык). Огромные черные «ЗИСы» и «ЗИМы». Отец, у которого «вечно преферанс». Сосед Гришка:

- Мой папаня с гитлерами воевал!

На другой год я уже знаю, кто такой Гитлер, и пробую объяснить Гришке, что Гитлер был один, а воевали с немцами.

А за лесом, в Мамонтовке1, живет такой Дезик, который тоже воевал с немцами. Еще он сочиняет стихи для детей и взрослых. У него сын2 Саша*1, на год младше меня.

Это всё бесцельно сквозит в сознании и составляет жизнь. Как ободранная терраса и голоса посреди деревьев.

*

От нелетней, московской жизни остался больничный привкус: там люди в белом, у них осторожные холодные руки, которые зашивают и залепляют мою очередную царапину.

В памяти, как заноза, – первая увиденная толпа: демонстрация перед французским посольством после англо-франко-израильского нападения на Египет3. Отец сажает меня на плечи и мы идем (по-тогдашнему далеко, а на самом деле минуты две – до узорного терема, где живет французское представительство). Мне страшно и любопытно среди толчеи. Как в зоопарке. И люди кричат почему-то: «Требуем осла!»

- Папа, а он придет?

- Кто? 

- Ну осел же!

Все хохочут. Оказывается, им нужен какой-то посол.

Сейчас понимаю, что это 1956-ой.

*

Тогда у моей грузинской бабушки был неотступный поклонник – дядя Юра Миронов. Я могу назвать его родину – московская литературная и артистическая богема 30-х и 40-х. Дядя Юра был вхож к вахтанговцам, близко приятельствовал с Любимовым4. Думаю, Эрдмана5 он тоже был должен знать, – сужу по дяди-Юриным эпиграммам и басням. Про него хорошо бы вспомнить подробно. А тут приведу только:

Пережили Джугашвили –
Не загнулися при нём.
И к Никите с Николаем
Понемногу привыкаем:
Ничего – переживем!

Хрущев6 и Булганин7. В детской памяти эти фамилии были настолько притерты друг к другу, что Хрущева отдельно я начал воспринимать только в школе, году в 60-м. А тогда эти люди, их фамилии и портреты означали, что кроме семьи, двора и мутной Москва-реки, есть что-то еще – город, страна, держава. Про якиманскую коммуналку я знал: в коридоре страшнее, чем в нашей комнате – может подкараулить пьяный сосед. А во дворе страшнее, чем в коридоре – там этих пьяных соседей много. В переулке разъезжают безногие на каталках: гремят по асфальту подшипники. Калеки собираются у Инвалидного магазина, в квартале от нас. Все кричат и размахивают клюками и костылями.

Так я запомнил послевоенный мир.

Тогда война мне мерещилась чем-то безмерно давним, почти допотопным. Ну, правильно: всё, что до меня, – доисторическое. Сейчас кажется: та война завершилась накануне моего рождения. Так стиснулось время.

Нищие у метро, калеки у магазинов.

*

В апреле 1956-го Самойлов записал в дневнике:

«Русская тирания – дитя русской нищеты. Общественная потребность в ней порождалась скудостью экономики, необходимостью свершить жестокие и героические усилия для расширения общественного богатства.

Но диктатура, принятая обществом, сознательно или бессознательно, для того, чтобы удовлетворить стремление его членов к лучшей жизни, вступила в противоречие с этим стремлением. Она :

1/. Призвала к власти слой общества, наиболее соответствующий ее стремлениям – выходцев из городского и сельского мещанства, прослойки с узким кругозором, подверженной наихудшим иллюзиям: корыстной, узколобой, безвкусной и т.д.

2/. Создала определенные черты кастовой замкнутости, снабдив эту прослойку особыми привилегиями, подкупив ее деньгами, должностями, чинами и пр., ограждая ее всеми видами кадровых препон.

3/. Отгородившись стеной всех видов бюрократии от истинных стремлений общества, власть вообразила себя единственным носителем общественной правды.

4/.  Создала мощный карательный и пропагандистский аппарат.

5/. Пустила в ход все виды общественной фальши, заставив служить себе искусство, науку, печать.

6/ Постаралась заменить истинный, простой идеал человека античеловеческими идеями шовинизма, вражды, подозрительности, человеконенавистничества. Простой человек, чьи идеалы никогда не мешают другому простому человеку, вдруг уверился в том, что его стремлению к лучшему мешают призраки, придуманные властью. Он возненавидел эти призраки.»

И я с малолетства ненавидел Америку, обожал военных и ударников производства. Один такой проживал по соседству – дядя Коля Сметанин. До известного Дома на набережной было рукой подать. Но дядя Коля, прославленный обувщик-стахановец8, жил среди нас, правда, в отдельной квартире. Моя баба-Циля с одобрительным раздражением, временами переходя на идиш, говорила соседке:

− Правильно сделал! Оттуда бы всё равно забрали!

Соседка была неясного пола. Я долго не мог понять – тётя она или дядя. Похоже, она сама этого толком не знала.

*

Вечерами кто-нибудь из родителей читал мне вслух. Я вечно требовал «про слонёнка». Мама сказала: это Дезик сочинил для сына, для Сашки.

Я думал тогда: человек, способный говорить стихами, умеет всё! А он записал в дневнике 1 марта 1957-го:

«Вчера… ездил в Пахру. Учился водить машину.»

Машина!

Мне они виделись сказочными героями: Дезик, Сашка, автомобиль. В одном городе, мире, времени с ними – не было и быть не могло никакой беды.

*

Дневник Самойлова: «3 марта 1957-го. Одиноко мне на свете белом. Я со всеми связан, всем обязан, а мне никто, ничего. Один Сашка у меня, маленький, глупый. Ему одному хуже будет, если умру.»

Получается: и так плохо, а будет еще хуже.

Для множества моих знакомых счастье и детство – нерасторжимы. И для меня это было так. Правда, совсем недолго, только в ту пору, когда мир составляли папа, мама, бабушки и няня Муза. Но чем населённее становилась жизнь – тем острее тревоги, тем сильнее растерянность и беззащитность.

А.Д.: «Я застал праздник, но он был почти невыносимо печален.»

*

Припоминаю и удивляюсь – большинство взрослых, с которыми я поневоле сталкивался в те годы, так или иначе принадлежали самойловскому кругу.

Нити судьбы. Поначалу бессмысленное и путаное снование паука, а потом – совершенство и простота паутины. И ее уязвимость. И ее прозрачное сходство с мишенью.

У древесного среза та же структура. Самойлов любил другое сближение – силовые нити магнитного поля:

…и все частицы моего труда
вдруг соберутся. Так в магнитном поле
располагается железная руда.

На пересечении этих линий – значимые люди моего детства.

*

А.Д.: «Я пишу, казалось, об Отце, а выясняется, что о себе самом. Заведу речь о себе, оказывается, что это причастно к нему. Верней даже так: когда о нем, всегда о себе, когда о себе – всегда о нем.»

*

Поздними вечерами я сквозь дрёму слышал перешёптывания за занавеской – у родителей собирались друзья. Зина Миркина9 читала сказки для взрослых. А для детей она творила новогодние праздники. Ёлка в доме Миркиной и ее мужа Григория Померанца10 – была главной мечтой года. На разных ярусах густого, рослого дерева жили герои знакомых и незнакомых сказок. Там, среди веток, всё располагалось тихо и разноцветно. Хотелось поселиться там навсегда.

Дневник Самойлова:

12 апреля 1957-го: «Утром приходила поэтесса Зина Миркина. Читала стихи. Талантливо, но не трогает. Поэт живет всеми нервами, чувствами, импульсами – с ног до головы. А это всё – верхний этаж, предметный мир пропущен сквозь мясорубку. От цветка остаётся только одеколон. У людей, как она, – унижение паче гордости.»

*

15 апреля: «Прекрасное есть свобода.»

*

22 апреля: «Вчера ездил в Мамонтовку. Сильный весенний ветер. Берёзы, откинув тонкие ветки, летят против ветра по серому небу.»

*

1 мая: «Весь день дома. Вечером у Шкунаевых11.»

Володю Шкунаева, давнего (тогда, наверное, лучшего) друга моего отца, я хорошо помню. Он был дипломатом и у него тоже была машина. И еще у него была зажигалка! Я её так пожирал глазами, что дядя Володя однажды сказал:

- Не страдай. Скоро я её тебе подарю.

Так и не подарил. Спустя лет пять я спросил:

- А как же зажигалка? Ведь обещали! Разве так делают?

И дядя Володя ответил:

- Делают. Это чтобы у тебя было трудное детство.

А оно мне и без того не казалось легким. Меня учили музыке, а хотелось играть в казаки-разбойники и футбол. И еще я чувствовал: у родителей неладно. И мучился. Но помню тогдашнюю догадку – наверное, так у всех. Иначе не бывает.

*

Давид записывает в мае 1957-го:

«Форма современного брака изжила себя. Она держится на реликтах имущественных интересов (в состоятельных слоях общества) и главное – на необходимости воспитывать детей. Изжитая форма, впрочем, не заменилась покуда ничем иным. Тем не менее сентиментальные предрассудки в отношениях людей ушли в прошлое. Адюльтер массовое явление, не осуждаемое общественным мнением. Новые общественные формы, в частности, равноправие женщины…  неминуемо породят новые формы брака.

…Современный брак рухнет, ибо полностью лишится содержания. Он заменится свободными и, следовательно, чистейшими отношениями молодых людей и будет складываться в пору зрелости как тихое дружеское сожительство, не отягощенное имущественными и матримониальными интересами. Любовь к детям неминуемо станет чувством общественным, и, следовательно, будет изжита трагическая тема семейных взаимоотношений между поколениями.»

Кажется, получилось не совсем так. Но очевидно: от прежнего брака мало что осталось. Я ребёнком чувствовал его непрочность и условность. Хотя любил родителей и восхищался ими.

*

К тому же времени относятся моя первые эротические впечатления.

Дневник Самойлова, 5 мая 1957-го: «Был на венском «Айсревю». Приятное разноцветное зрелище.»

Программка Венского балета на льду долго валялась в коридоре у зеркала. Я тайком брал её с собой в постель. Ничто в жизни меня не волновало так, как женские ноги и плечи. У венских фигуристок они были обнажены. Помню фамилию примы: Сузи Гибиш.

*

Самойлов, 1 июня 1957-го. «(37 лет): Во мне нет идеи «греха» и потому нет стремления к «очищению». Мое очищение это – труд и знание. «Грех» для меня не то, что запрещено какими-либо нормами, а лишь то, что приносит вред, горе другому человеку или людям вообще.

Моральное это то, что полезно людям, аморальное то, что вредно им. Других норм нет, а если и есть, то они лишь вредны человеку, искажают его человеческую сущность, создают уродливый характер, предрассудки.

Наше общество судорожно хватается за старые нормы морали. А они, по существу, разрушены. Адьюльтер, например, морален или аморален лишь постольку, поскольку он приносит счастье или горе кому-либо.»

Почему я скрывал интерес к австрийской танцовщице, к ее фотоснимку? Разве кто-нибудь говорил мне о грехе?

*

Потом случился Московский фестиваль молодёжи и студентов. Я не мог еще знать, что это первое для нескольких поколений массовое проникновение из-за железного занавеса. И не совсем понимал, отчего отец в таком восторге и возбуждении.

Самойлов, 30 июля 1957-го:  «В Москве – фестиваль. «Красочное зрелище», как принято говорить. Толпы людей стоят на площадях, шляются по улицам, окружают фестивальных негров. Негров и арабов в Москве любят. Не любят израильцев, опасаются американцев.

На эстрадах разноплеменные люди поют о мире и клянутся в дружбе. Эти же люди при случае будут стрелять друг в друга. Последняя интернациональная  и коммунистическая эпопея была Испания. На пороге второй мировой войны государственный эгоизм стал побеждать. Идеология истинного интернационализма выродилась во фразеологию.

Нынешние лозунги пацифизма – лозунги политической тактики - не способны заменить истинную идеологию. Нельзя сплотить человечество на компромиссе, на идеях, формирующих отрицательно: не воевать, не угнетать, не… и т.д.»

*

Что-то происходило.

Отец, барабаня в такт по столу, на кухне пел Окуджаву:

…Но комсомольская богиня!
Ах, это братцы о другом…

Я сознавал, что родители – совсем не такие, как дед и бабки. Но словá «свобода», а тем более «оттепель» – для меня ничего не значили.

Всем было свежо и тревожно.                                    

Из дневника Самойлова: «Vox populi: пьяный старикашка на улице говорит: «Царя я уважал, Ленина любил, Сталина боялся. А теперь я никого не боюсь, никого не люблю и никого не уважаю».

*

Летом того же года меня отвезли не на Клязьму, а в деревню Клопово близ Звенигорода. Там я сдружился с Леной Козеевой – она была откуда-то из Литвы, где в городе Вильнюсе жила на улице Басанавичюса. Нас водили купаться на Москва-реку. Лена еще не умела стесняться, так я впервые увидел девичью наготу.

Тогда мир был: Якиманка, Москва, Литва, Вильнюс, улица Басанавичюса. В общем-то, для меня он таким и остался. 

*

Дневник Самойлова:

«31 июля. Идея «греха» тем меньше во мне, чем меньше ее в той, с кем совершается этот «грех». Мне всегда жаль женщину, ибо для меня она всегда предмет «познания», отвлечённый от чувства собственности. А для неё я всегда предмет «обладания», хотя никогда именно эту потребность женщины я удовлетворить не могу. Я всегда «сам по себе» и моя функция - «уходить», а ее потребность, чтобы я «остался».

О грехе и страсти Самойлов думает и пишет все время. Четверть века  спустя, в письме ко мне он заговорит о том же – требовательно и растерянно:

«Ты «от», она «к», и вот когда эти «от» и «к» сольются в нечто единое, они неминуемо нейтрализуют друг друга. Причем «к», может быть, и найдет в этом блаженство, ибо оно стремится, что естественно для женщины, к присоединению, покою, к защите, к выполнению своих женских функций. А «от» стремится к дисгармонии, к отрыву, к разрыву. И никогда ничем не нейтрализуется, кроме воли, разума и необходимости. В этом неразрешимом противоречии, может быть, и сама суть того, что именуют поэтической натурой.

Поэт, видимо, не создан для счастья. Но духовную силу может проявить в борении со своим «от». В этом если не счастье, то внутреннее удовлетворение – и стихи…»

*

Стихи, поэзия!

Вечерами, вместо колыбельной, отец читал (иногда пел) мне «Воздушный корабль». Какой там сон – от волнения сбивалось сердце.

Сегодня чудится – тогда было одно время года: весна.

И одно дело у всех – дежурство по апрелю.

*

Самойлов, запись от 12 октября 62-го: «Молодой поэт из Ленинграда. Подвывая и задевая строфой за строфу, читает стихи. Стихи смутны и слишком возвышенны. Поэт не должен угнетать читателя своим превосходством. Впрочем, у настоящего таланта этого быть не может. Он – дитя и потому понятен, а если и непонятен, то мил я вызывает в читателе бережное умиление. Он говорит о дурном устройстве мира, но не о своём дурном устройстве в мире.

Сколько их, этих мальчиков, завывающих стихи! 0ни не желают вступать и реальные отношения с окружающим. И сами уверены, что это от честности, а на самом деле – от слабости, от неверия в свой талант и м. б. от заносчивости. Они хотят, чтобы общество признало их сразу, за добрые намерения. А общество равнодушно к намерениям, оно предпочитает несовершенные дела самым совершенным намерениям.»

К этому времени уже и я сочинял стихи: про ёлку, про мир во всем мире. Про море. И про Литву, которая затмила весь мир. 

*

Я слышал и читал, что на свете есть Межелайтис12, который получил за что-то Ленинскую премию. Есть прославленный график Красаускас13. Поэт Юстинас Марцинкявичюс14. Но не воображал, будто можно запросто разговаривать с небожителями.

Дневник Самойлова, 23.10.62: «Литовцы предлагают переводить большую поэму Марцинкявичуса. Заманчиво. Можно будет на пару месяцев улизнуть из надоевшего дома.»

И он, как все почти беглецы, укрывался в Литве. Почему-то сразу приходит на ум «Борис Годунов», корчма на литовской границе. Наверное, трактир в таком месте – надежней любой заставы. Выпил – и запамятовал, куда и почему стремился.

Протрезвел – и вспомнил. Да поздно.

*

7.11.62: «Приходили Толя Якобсон15 с женой16. Толя – чистый, совестливый, очень эмоциональный человек. Прелестная натура.

Мая – одна из участниц дела, которое мы называли «Юные ленинцы». Видимо, «Ю. л.» не было вовсе, а было два или три дела, сведения о которых у нас перепутались и свелись в одно.

Все же была организация, партия из 16 человек в возрасте 17-19 лет.

Трое из них расстреляны. Они именовали себя организацией революционеров, стояли на почве марксизма и хотели восстановить чистоту революционной власти. У них был гектограф, пара пистолетов.

Сама М. считает это все наивным и уже неинтересным. Идеи уже изменились. Она – вегетарианка.

И все же это не меньше дела петрашевцев, хотя почти не сыграло роли в развитии нашей молодежи. Но духовная энергия и смелость не пропадают. М. б., этому делу еще придётся сыграть свою роль в духовной жизни России.

У Толи – прекрасное стихотворение, посвящённое Ахматовой.»

Давид прав – то их дело почти не затронуло юношества. Но сами они… Через пять лет они войдут в историю моей жизни и сами станут историей – моей и моих ровесников.

*

А пока – праздничная сутолока Дней поэзии, на которые я хожу вместе с приятелями и подружками. Развлечений было немного.

17.11.62: «Вечер поэтов в зале Чайковского. Наибольший успех, конечно, у Булата. Но и у ничтожества Кобзева17 тоже. Долматовский18 читает стихи против Сталина. Хорош Тарковский19. Он один. Меня никто не знал. Читал с успехом.»

Помню, каким он тогда мне виделся из зала: маленький, подвижный, с великолепной жестикуляцией. Чаще всего в те годы он читал «Дом-музей» и «Перебирая наши даты».

Даже на расстоянии ощущалось излучение веселого счастья.

*

Дневник Самойлова, 28.11: «Во мне есть радость общения. Эта радость передаётся людям и потому они тянутся ко мне. Но напрасно ждать от меня большего. Радости отношений во мне нет. Ибо отношения требуют обязательств. А каждое обязательство для меня тяжко, оно урывает нечто от внутренней свободы, необходимой для писания. Радость отношений свойственна жертвенным натурам, которые в этой радости и выражают свое содержание.

Радость общения – влюблённость. Радость отношений – любовь. Я влюблён почти всегда и почти никогда  –  люблю.»

А.Д.: «Отец готов был все в себе скрыть, как дурное, так и светлое.»

*

Сейчас перечитываю его дневники и сам себя уговариваю: мы не могли не встретиться снова! И точка встречи была кому-то известна заранее.

Дневник Самойлова, 27-30.06.63: «Приехал в Вильнюс. Хорошо встречен Алисой Берман20.

Вечером в «Неринге» – Межелайтис, Марцинкявичус, Малдонис21 с женами. Межелайтис не пьющ и мрачен. Говорят – сильно испугался. Честолюбие государственное убивает поэта. Все трое честолюбцы. Самый скромный – Малдонис.

Бродил по городу. Город красив и зелен.

Вечером сидели с Малдонисом в кафе. Хороший разговор с человеком, который все понимает.

Хмельные отправились к Межелайтису допивать. Жаль его. Он мучается и не знает, что лучше: уйти или приложить руку. Всё же его рука будет помягче. Люблю этого человека и хорошо понимаю.»

*

К тому времени у мамы и меня уже было много знакомых в Литве: с 60-го мы проводили летние месяцы только там. Чаще – в Ниде. Туда же за нами потянулись близкие родителям художники из Москвы: Коля Воробьев, Боря Жутовский22. Они в ту пору тоже хмелели от радости и надежды. Мама позировала. Я вдыхал сладость свежей темперы и зябкого моря.

O tempora, o mores!

*

Дневник Самойлова, 19.07.63: «Обстоятельства неустойчивые и меняющиеся. На протяжении времени видно, что посещение Манежа23 было лишь поводом, и последующие события были импровизацией лишь по форме. Не думаю, чтобы был серьёзный замысел или план, но в обстановке политической изоляции и внутренних трудностей надо было приструнить единственную прослойку, способную аккумулировать и выражать общественные настроения – творческую интеллигенцию.

Любопытно, что удар пришелся не по самым оппозиционным, а по самым популярным.

Весь вопрос о поколениях состоит из проблемы ответственности, которую не обойти.»

*

22.11: «День в тумане с Межелайтисом. Приходят разные люди. Мы пьем. Эдуардас пьяный, добрый, потустронний. Пьянством зарабатывает странное своей поэзии. Нутра нет. Честолюбив. И все же мил, порядочен.

Убит Кеннеди24.»

Я тогда не мог оторваться от экрана – раз за разом показывали момент покушения. Джон и Жаклин в огромном черном кабриолете. Я  видел только её.

28.11: «Отправили Межелайтиса в Вильнюс. Большой, в красивом берете, внешне импозантный. В отрешённых глазах, водянисто-голубых – безумие».

*

А потом три года всё застила Таганка!

Самойлов, 21.04.64: «Был на «Добром человеке из Сезуана»25. Славный молодой спектакль с очаровательной героиней. Потребность энергии и молодости в театре.»

Сейчас кажется, что я проводил там круглые сутки. Видел три редакции «Павших и живых»26. Был на «запретной» премьере, когда сначала вывесили одну афишу (кажется, «Антимиров» Вознесенкого27), потом другую, потом обе сняли. Спектакль задерживался часа на полтора. Актёры вместе со встрёпанной публикой толкались у служебного входа. Было известно, что Сам поехал в управление культуры – пробивать разрешение. Потом подъехала «волга», вышел мрачный Любимов. К нему бросились Высоцкий и Кузнецова:

-   Юрий Петрович, что будем играть?

-   Играть будете, что я велю.

Так «Павшие и живые» были представлены в первый раз.

Привычное сообщение той поры: «Спектакль будет объявлен особо.»

*

Дневник Самойлова:

«30.04. В театре Любимова. Славно работали.

Мне сообщили, что мной весьма интересуется ГБ. Я связан с делом «смогистов»28, к которым я, ей-богу, не имею отношения.»

*

11.06: «Запутавшись во всех своих делах, сбежал в Литву, как Гришка Отрепьев.»

31.08: «Я в Вильнюсе, в гостинице «Неринга», которую так люблю, где удобно и тихо. Даже мысли, которые томят непрестанно, здесь утихают.»

2.09: «Живу здесь с каким-то даже злорадством, как успешно убежавший».

3.09: «Живу почти блаженно, как в резервации.»

*

Иногда я видел Д.С. у дверей моего Театра – он с кем-то шутил, раскланивался. Я уже стал забывать, что этот Самойлов и тот Дезик – одно. Тогда для меня было главным, что он – друг и соратник самого Любимова!

Дневник Самойлова:

«18.10. Был в театре у Любимова. Говорили о брехтовском Галилее. Л. – типичный представитель левого политического искусства 20-х годов, искусства симпатичного и неглубокого, изрядно прибранного к рукам политикой, ибо идеи его в основном политические (они с государством воюют методами государства).

4.11. Премьера «Павших и живых» у Любимова. 20 минут оваций. Я впервые в жизни кланяюсь публике.»

*

Дневник Самойлова:

«14.02.66. Приговор Андрею29 и Даниэлю30. Тяжелое, страшное настроение.

6.03. Вчера умерла Анна Андреевна.»

*

«6.06. Сегодня должен был уехать в Прагу. Меня не пустили из-за пристрастия к эпистолярному жанру. Мы просили о помиловании Синявского и Даниэля. Не больше.

9.06. С Сашей приехали в Вильнюс.

10.06. Бродили по Вильнюсу.

Хочется одиночества и хотя бы временного освобождения от обязанностей. Как худо быть человеком долга.»

А.Д.: «Когда в своих уже поздних стихах Отец начал оспаривать нечто, как мне казалось, незначительное, я бросил ему одну из жестких фраз, которыми мы обменивались нередко: «Спорь с умными, а не дураками». Ее причиной был не недостаток уважения к Отцу, а наоборот, скорей переизбыток. Я никак не желал признать право Отца на усталость, да и вообще на человеческое, требовал невозможного – постоянного развития сверх положенного человеку предела. Но так ли уж я был неправ, требуя от поэта сверхчеловеческого?»

*

Мне было лет 15-16.

У Наташи, за которой я ухаживал, имелась подружка и соседка Оля. Девушка начитанная и впечатлительная. И мечтавшая быть впечатляющей.

Мы часто сидели у неё – слушали, как хозяйка гнусавит стихи. И ждали, когда она выйдет на кухню, чтобы хоть немного поцеловаться. Это случалось редко. Как-то раз Оля поставила пластинку из серии «Поэты читают свои стихи». Помню, меня тогда задела не сама поэзия, а голос – чистый и настойчивый. И еще интонация – в ней была упоённость стихом, а не собой. До этого записей Самойлова я не слышал.

Оля спросила:

- Знаешь, кто это?

Я нарочно соврал:

- Нет.

- Самойлов. Есть такой поэт.

Я сделал вид, что обрадовался:

- Да знаю, знаю! Он с моими родителями дружит. Я у него на даче в Мамонтовке бывал.

- А стихи его читал?

- Нет, только слушал.

Это была правда.

2).

Ступай, дитя!..
Д.С.

Дневник Самойлова, 30.04.67: «У нас в Опалихе 31 Толя Якобсон со своим гениальным младенцем32. Я научил его игре – фамилии предметов (стол – Ножкин, Крышкин и т. д.). Он мгновенно это трансформировал. Забор – Некрасов, кулак – Ломоносов, земля – Чернышевский, болото – Вяземский, рука – Державин, шахматы  – Ахматова, почтальон – Ходасевич.»

Толя (Анатолий Александрович, Тоша) преподавал у нас в школе историю и литературу. И еще читал лекции о поэзии – для всех, после уроков.

Моя подружка Ира, старше на класс, рассказывала в начале года:

- Слушай, к нам историк пришёл, чокнутый какой-то: волосы дыбом, глаза горят, ширинка нараспашку. Вечно в пальцах шнурок вертит. Отвечаем, а он, вроде, не слушает, в окно смотрит. И бормочет всё время.

Через много лет я услышал песню Марка Фрейдкина:

Наш учитель*2
(если хроники раскрыть)
был любитель
с чувством выпить, покурить.
Он нередко
привлекал к себе сердца
сигареткой
и бутылочкой винца.
Забыть ли наши вечера и наши вечеринки,
и юный жар, и юный бред, и блеск, и кутерьму,
и он за дружеским столом с расстёгнутой ширинкой,
и мы сидим, боясь дыхнуть, и смотрим в рот ему.

Наш учитель –
кормщик наш и Арион –
был ценитель
экспрессивных идиом.
Коль в ударе
он бывал иль с бодуна,
то рыдали
все девицы, как одна.
Его одесские бон-мо и хамские замашки
тогда казались нам сродни волшебному стиху:
влетит стрелой, бывало, в класс с ширинкой нараспашку
и раздраконит всех и вся, чтоб знали, «ху из ху».

Наш учитель
(тех не вычеркнуть страниц)
был любитель
и любимец учениц.
Несравненный
был знаток он этих дел
и мгновенно
достигал, чего хотел.
И впоминают до сих пор вчерашние лолитки,
как на исходе сентября по школьному двору
спешил брюнет цветущих лет с незапертой калиткой,
и все они слетались вмиг, как бабочки к костру.

Наш учитель
(я прощения прошу)
был любитель
вешать на уши лапшу.
Он не раз нам
о возвышенном вещал –
и прекрасным
под завязку накачал.
Труды и дни свои верша в исканье непрестанном,
навек избрав себе в удел высокую нужду,
он шел по жизни напролом раскрытым Мандельштамом,
сужденья пылкие о нём роняя на ходу.

Наш учитель, –
он, создавший наш мирок,
вдохновитель,
сочинитель и пророк, –
знал, заметим,
в совершенстве ремесло.
Жаль, что детям
так, как нам, не повезло.
Он нам не только объяснил про Бога, мать и душу,
он нам не просто указал тропинку на Парнас –
он из кромешного дерьма нас вытащил наружу,
и нам вовеки не забыть, что значил он для нас,
наш Учитель…

Оказалось, это не про Толю.

*

Самойлова задевало мельтешение восторженных учеников Якобсона.

-    Какой ты учитель? – сердился он  – Ты педагог. А вот я – учитель!

-    И кто же ваши ученики? – дерзил Якобсон.

-    Нет, какова неблагодарность! – удивлялся Д.С.

*

Однажды (в очередной раз) маму вызвали «на ковер» к нашему директору – Шефу, Владимиру Фёдоровичу Овчинникову. После разбора моих проказ мама рыдала в коридоре. И Якобсон подошел, чтобы её утешить.

После он подолгу жил у нас в доме. Они с матерью расстались накануне его отъезда в Израиль.

Он-то и привёл к нам на Якиманку Самойлова.

*

Это была осень 1968-ого. Дезик пришел вместе с Галкой33. Первую жену – Лялю34, маму Сашки, – я знал и помнил. Она была яркая, рыжая, очень красивая, бескорыстно-обманная, совершенно московская. А Галя – прямая, с вызовом, какая-то не городская. Глазастая, всё крупное, всего много – голоса, жеста, волос. Им троим в нашей коммунальной комнатке было тесно. Дезик навеселе, что-то неясное напевал под нос, не хотел о серьезном. Толя топал, махал руками и кружился вокруг него, что-то такое втолковывал. Давид, припертый в углу, вдруг отвёл Якобсона ладонью и произносит монолог:

- Утром встаю. Выхожу на крыльцо – пёс. Какой пёс! Гвардеец, в глазах – верность и благородство! Думаю: надо как-то его поощрить, приласкать, погладить… Делаю шаг – и сам удерживаю себя: что я в сравнении с ним? Чем утешу его? Кто я? Жалкий, бездарный, тупой неврастеник! А он! Приезжайте – и вы увидите! Какой это пёс! Морда! Спина! А лапы! А глаза! Да что тут!..

Толя с обидой: «Вы, Давид, даже о дамах не говорили с таким пиететом!»

*

Дневник Самойлова, 14.11.68: «Вчера утром «Тартюф» на Таганке. Талантливо. Приятное зрелище. Неужели, как утверждает один ученый турок из Парижа, это лучший театр в мире?! Что же это за мир?»

*

Толе пришлись по вкусу некоторые мои стихотворные сочинения. «Покажем Дезику!» – решил он. И мы поехали к Давиду и Гале, в Опалиху.

Давид полистал, хмыкнул:

–    Недурно! Напишешь чего ещё – привози.

О, у меня же столько всего понаписано! Мне было 14 лет, когда в Ниде я познакомился с девушкой и вдохновенно влюбился. Правда, Рута сразу и бесповоротно меня отвергла. А мне только это и было необходимо. Я стал всерьёз изучать литовский. Попробовал переводить. К 16-ти насочинял больше двух сотен стихотворений. Странно, спустя несколько десятилетий их оказалось примерно столько же.

Поначалу я ездил в Опалиху только с Толей. Потом осмелел и стал выбираться один.

Давид хмурился и курил. Деловито отмечал несуразности. Переводы (из Саломеи Нерис35) похваливал.

*

Иногда я оставался в Опалихе ночевать. По утрам сталкивался в узеньком коридоре (он же был кухней) с тещей Самойлова – Ольгой Адамовной.  Она шуровала в печке: то ли закладывала уголь, то ли выбирала шлак.

Давид шепотом спрашивал: «Как тебе начальство?» Я отвечал: «Строгая!». Д.С. подтверждал:

- Вроде старшины.

*

Я знал, что после школы уеду в Вильнюс – поближе к предмету своей страсти. Летом 69-го Давид напутствовал меня:

- Всё равно будешь переводить. Ты разыщи такого Мартинайтиса36 – он редкостный поэт, приезжал сюда на конференцию молодых писателей. Там в русском отделе местного издательства, «Вага» называется, хозяйничает Алиса Берман. Это моя ифлийская однокашница. Передай от меня привет. Она тебе поможет.

Я примерно так и сделал. Пришел, передал привет и предложил для издания свои стихи. Недели через две Алиса мне ответила в том смысле, что вирши так себе, средние. А если я готов переводить, – вот стихи молодого поэта Йонаса Стрелкунаса37:

- У тебя в твоем пединституте есть возможность работать? А то ко мне приходи. С дочкой познакомлю.

Но я к тому времени ушел из общежития. Осенью познакомился с маленькой глазастой Томкой, и к новому году обосновался в ее квартире. На улице Басанавичюса. Туда же к нам в гости впервые зашел Стрелкунас. Переводы напечатали в ежегоднике «Литва литературная».

В апреле 70-го мы поженились. А в сентябре я сбежал из Литвы, потому что КГБ стал таскать на допросы, – и не только меня, но и Томку, и моих друзей, и ее подруг. Местные чекисты проявляли служебное рвение, а Самиздата у нас в доме всегда хватало. В Москве затеряться проще.

*

Там я угодил в психушку на полтора месяца, и в Опалиху попал только поздней осенью.

А летом у Самойловых появился сын Петр. Я только приехал, Давид повел меня в сад и прочитал:

В августе, когда заголубели
Окна, словно сонные глаза,
Закричал младенец в колыбели,
Но не пролилась его слеза.
Мать, легко разбуженная плачем,
Сон с ресниц стряхнула, как песок,
И склонила голову над младшим,
И младенцу подала сосок.

Или это сбой памяти: почему «над младшим»? Неужели я перепутал годы – и стихотворение посвящено рождению Павла?

Точно знаю: в том году вышел сборник "Дни".

*

Дневник Самойлова, 5.02.1971: «Жалею, что год не писал. Вчера приезжали Толя и Муза38. Толя пересказывал манифест русских фашистов.»

Мы с Якобсоном тогда разлучались редко, вместе бегали за продуктами для Толиной мамы, по делам, по знакомым. Когда его допрашивали, я «дежурил» в дверях 40-го магазина. Толя выходил от следователя и на всю улицу провозглашал:

Не хочу я на Лубянку,
А хочу на Якиманку!

Там, куда он хотел, мы обитали в тесноте, но не в обиде уж точно: Якобсон в одном закутке дописывал книгу о Блоке, в другом я вдохновенно кропал «детективную» повесть.

*

Дневник Самойлова, 20.02.1971: «Приезжал Юра Ефремов с маленькой литовской женой. В его повести – сочетание политики с сексом. Сочетание делает и то и другое неприятным. Политическая незрелость и половая перезрелость. Такова общая формула юного суперменства. Желание свободы и не­понимание народа, неуважение к нему.»

«Понимание народа» мне настолько не свойственно, что я даже не понимал – о чем они толкуют? Я пытался оборонять свое детище, упирая на то, что в повести всё – чистая правда.

«Голая правда» – поправлял Якобсон.

Это была история о том, как я помогал одной подружке избавиться от шантажистов. Они на какой-то вечеринке тайком сфотографировали ее голую и потом заставляли позировать для открыток. Такие картинки продают в дальних поездах глухонемые. Действительно, в повести почти ничего не было придумано. Сочинялась она, что называется, со свистом – весь творческий процесс занял недели три.

Галя меня защищала: «А все-таки вот – взял и написал!»

Я удрученно спрашивал: «Ну хоть что-нибудь получилось?»

Давид улыбался: «Есть там один хороший совет молодому поколению: если уж длинные волосы отрастил – так их мыть надо!»

*

Как-то раз я притащил в Опалиху несерьезный текст под названием «События жизни Жени Евтушенко, с ним самим случившиеся». Там у меня Евтушенко39 выступал в роли жалкого неудачника. Каждый рассказик заканчивался словами: «И Женя заплакал». В этом произведении Евтушенко обижали все: молодая поэтесса, дворник, официантка, Кома Иванов40, даже Иосиф Бродский.

Давид прочитал, поморщился и сказал:

- Ну, смешно. А вообще это вторжение в частную жизнь. Так нельзя.

*

Той весной удалось устроить выступление Самойлова у нас в школе. Читал он в сдвоенной аудитории на втором этаже. Собралось человек 150 – школьники, учителя, выпускники. «Последний парад». Прошло немного времени – и школу разогнали.

Под занавес Давид прочитал никому еще не известное стихотворение. Это был «Поэт и гражданин».

*

Дневник Самойлова, 10.04: «Поэма юного Юры Ефремова о доме умалишенных.»

Она так и не состоялась. Думаю, поэма вообще самый сложный из стихотворных жанров. Давид им владел виртуозно. А у меня получались (если получались) только обрывки, непрочно скрепленные единым переживанием. Сначала эта штука называлась «Помоги!» (вслед за песней ‘Beatles’). Потом я ее честно назвал «Стихи из поэмы». Даже напечатали. Еще при советской власти.

*

Дневник Самойлова, 12.04: «С Р. Клейнером41 работал над композицией об Эйнштейне. Очень интересно все – и содержание, и компонирование, и режиссирование. Надо упорно учиться драматургии.»

Об этих репетициях Давид сказал: «Если театр – живопись, тогда мастерство чтеца – это графика. Найдите сходство между Рафиком и графиком.»

Присутствующая тут же Нюша (Аня Наль42): «Пока нахожу только скотство!». Она же о стихах Вознесенкого («Я в кризисе. Душа нема.»):

- Точнее было бы «души нема».

*

Дневник Самойлова, 12.05: «Приезжал Даниэль с Толей Я. Главное впечатление от Даниэля – развитое чувство собственного достоинства. Всякое отсутствие самоутверждения и учительства.»

С сыном Юлия Марковича я учился в одной школе. Часто бывал у него в доме. Люблю его стихи. Сам Даниэль усмехался: «Стихи чтó – их всякий напишет! Проза, проза – главное!»

*

А у меня сложилось стихотворение про Опалиху:

Теперь замкнусь. Признал поэт:
в моих писаньях страсти нет
и в мыслях я неловок.
Да, как себя ни возвеличь,
а зол неукротимый бич –
боязнь формулировок.

Он прав. О них  или о ней,
о сонном  шелестенье дней –
шептать случайней и верней
и не желать иного…
Нет, надо оказать отпор,
необходим скупой отбор,
чтоб засияло слово
и празднично, и ново.

Он прав по-своему: с «Москвой»
я сочетаю «статус-кво» –
сомнительная рифма!
Он правильно велел: «Усвой
привычку властвовать собой,
иначе проиграешь бой
и не минуешь рифа!»

Печальна и незрима
глядела Муза свысока
и говорила мне «пока!» -
«прощай!» не говорила.

Я от поэта брел домой
(всё было сковано зимой –
от лунок до Луны самой)
и вдруг увидел: надо мной
морозный след лучится,
и стало непонятным зло,
ведь всё уже произошло
и всё еще случится…

Тогда я его назвал «У поэта». Сейчас вижу, что лучше бы – «От поэта».

*

На лето сняли избушку под Вильнюсом – без удобств, даже без электричества. Зато рядом была река, подвесной мостик, старинная липовая аллея. Вернее – полузабытое воспоминание о ней.

Туда к нам часто наезжала Алиса. Мы с ней подружились. Она иногда устраивала сеансы погружения в прошлое – говорила о молодости, об ИФЛИ:

- В меня ведь Паша Коган43 был влюблен. Его «рыжая девчонка» – это обо мне. А Дезик тогда был в тени, он ведь помоложе…

(Как-то Давид бросил: «Для своих лет ты пишешь чуть получше Когана, но гораздо хуже Кульчицкого44.»)

Из Москвы пришло письмо от Якобсона: «Учитесь, как люди слова находят!» И строчки:

Забудем заботы о хлебе,
Глотнув молодого вина…

Я  гордо поправил: «Там наверняка не глотнув, а хлебнув.» Потом Толя долго терзался, стучал себя кулаком по лбу и кричал:

- Старый я маразматик! Так ошибиться! И кто меня под руку пихнул!..

Ему тогда было 36.

*

Дневник Самойлова, 26.01.72: «Приезжал Толя Як. Дурные вести. Арест… Светличного45 в Киеве… Обыск у Якира46. Решились, что ли?»

Тогда было больше тревоги, чем испуга.

Мне страстно хотелось быть «как взрослые». Я стал сочинять подметные письма. Давид недовольно молчал. Якобсон ругался:

- Знаешь, что сказал Маяковский Светлову? «Я умею писать агитки и я их пишу, а вы не умеете – и не пишите!»

Я очень обиделся.

*

Ту зиму я и мама провели в Тарусе. Часто виделись с Гáлиной младшей сестрой – Милой. Помню, в разгар любого застолья она тихо и внятно произносила:

- Давайте разойдемся по-хорошему.

*

Дневник Самойлова, 5.02: «Приехали Даниэль, Лариса47 и верный Личарда их – Якобсон… Лариса понравилась. У нее ум, характер – личность. Некрасивое, измученное и немолодое лицо вдруг освещается изнутри. Забываешь о внешнем. Она хороша. Якобсон мучается бесплодным честолюбием и все время тщится выбиться на первый план. Это раздражает и его и окружающих.»

Это беспощадное мнение о Толе Д.С. не думал скрывать: говорил в лицо, повторял в стихах и письмах. Пожалуй, к Якобсону он был по-особому строг. Но ведь Тоше так и хотелось – чтобы всё по-особому! Он был человек, для которого «нормальное положение шлагбаума – открытое». У него всё было – наружу. Потому и его самоутверждение выглядело чрезмерным.

*

Дневник Самойлова: «24–30 мая поездки по Литве, Вильнюс – Каунас… Малдонис, Мартинайтис, Стрелкунас. Хороший азербайджанец Годжа.»

Кое-что помню о той весне. Самойлов жил в «Неринге». После его выступлений бродили по городу: Д.С., я и две Томки – моя жена и ее подруга. Она произвела на Давида впечатление. Комплиментам не было удержу. Подруга казалась даже немного растерянной.

По вечерам выпивали в гостиничном номере. У Самойлова был сосед-азербайджанец, который просил обращаться к нему запросто: эфенди. Он всех уговаривал трудиться, трудиться и еще раз трудиться. «Да мы, вроде, не лежебоки!» – отмахивался Давид.

В один из таких вечеров Д.С. увел меня к окну и стал читать по каким-то мятым бумажкам:

…Тебя благодарю,
благодарю за сына,
ну что ж, я говорю,
ведь радость беспричинна,
я говорю: ну что ж,
благодаренье Богу
за боль и за тревогу,
которых не уймешь…

На другой день пошли в гости к Алисе, там уже сидел Мартинайтис. Давид прочел отрывок целиком. Потом все долго молчали. Алиса спросила:

- Дезик, что это?

- Да вот поэму пытаюсь написать. «Последние каникулы» называется.

*

В тот год я сходил с ума по одной удивительной особе, которая осенью уезжала в Америку. Ее муж был известный правозащитник. Он попросил разрешения прочесть курс лекций в Новой Англии, и теперь его отпускали вместе с женой. Я  был простодушный дурак и беспокоился:

-    Есть ли у вас шанс вернуться?

Он отвечал:

-    Это будет зависеть от нашего поведения.

Я не унимался:

-    А какое будет ваше поведение?

Он вежливо объяснял (специально для тугодумов):

-    Наше поведение будет образцовым.

Его жену я знал с раннего детства (она тоже замоскворецкая, из Дома на набережной). Я был на полтора года младше и с третьего класса тайно в нее влюблен.  Она же   относилась ко мне сначала с презрением, потом никак, потом с некоторым добродушием, потом со спортивным интересом, потом с симпатией, потом вообще запретила подходить на пушечный выстрел. Но мне посчастливилось вымолить прощение, и последний год перед их отъездом мы дружили, как два юных пионера. Взявшись за руки ходили на вечера авторской песни, в гости и просто по городу. Как-то в ее компании я увидел Бродского.

Я не мог поверить, что мы расстаемся навсегда. «Как же так, – спрашивал я. – Ведь я тебя люблю. Почему ты уезжаешь?» Она смотрела в сторону и нехотя отвечала:

- Если любишь – совсем не обязательно быть рядом. Даже наоборот. Какой толк, что ты смотришь мне в рот и ничего вокруг не различаешь. Это же болезнь. Надо выздоравливать. И жить среди других и для других. Хотя бы ради меня. Ты меня слушаешь?

Я слушал и не слышал.

Они уехали. И обратно их не пустили. А я в отчаянии сочинил открытое письмо о том, как бесчеловечно выставлять таких людей из страны и прочее в том же роде. Написал и принес Самойлову. Давид закурил и сказал:

- Ну вот что. Эта твоя избранница и ее супруг – не такие уж отпетые страдальцы. Сами знали, на что идут, точнее – едут. К твоим эпистолярным опытам я согласен относиться как к освоению нового литературного жанра. Что ж, эту науку ты усвоил. Пишешь почти как Якобсон. Только с этим пора завязывать. Ты еще по-настоящему  приличных стихов не написал. А уже хочешь пострадать и этим придать своим творениям постороннее качество. По-моему, это спекуляция. И еще. Тебе, скорее всего, думается, что ты таким способом приобщаешься к сонму избранных. А по сути ты делаешь только то, что в твоем кругу считается правилом хорошего тона. Как это – интеллигент и не подписывает писем? Я сам этим хворал. А потом понял, что так спасения не заслужишь, прощения не заработаешь. Да и не будет нам никакого прощения…

*

В тот день – или чуть позже – мы пошли прогуляться по направлению к станции. Я себя чувствовал виноватым и задетым, поэтому молчал. Давид тоже молчал. На станции мы зашли в чайную, выпили по стопке. Постояли какое-то время на крыльце. Когда затих очередной поезд, Давид без всякого выражения прочитал «Вот и всё. Смежили очи гении… Нету их – и всё разрешено48.»

Я спросил:

-  Давид, когда написаны эти стихи?

-  Какая разница!

-  Я гадаю, они просто не успели попасть в «Дни» или…

-  Какая разница? Ты хоть услышал, о чем речь?

И повторил как-то устало, безнадежно:

-  Нету их – и всё разрешено.

*

В апреле 1973 мы с Томкой решили отметить трехлетие нашей свадьбы. Об этом событии в дневнике Самойлова такая запись: «У Юры Ефремова (годовщина свадьбы) – «тот» свет49. Даниэль, старуха Олсуфьева50, прекрасная, как всегда с гитарой, старый, чудный Богораз51, Толя Якобсон. «Тот» свет мил.»

Иосиф Аронович Богораз – отец Ларисы, дед моего однокашника. А старуха Олсуфьева – его жена. Для нас она была Алла Григорьевна, или Бабушка, или Аллочка. Ее песни мы пели и поем. Может быть, даже чаще, чем Окуджаву.

Никогда я не понимал, где запрятана пружина успеха. Почему «не пошли в народ» песни нашей Аллы Григорьевны? Яркие строки, блистательные мелодии, страсть, мудрость и непоказная красота, – а про всё это знают сто, ну двести человек.

Тогда она пела про «руины, где на стенах, как мишень – человеческая тень». И захмелевший Толя в восторге кричал:

- Слышишь? Вот как стихи нужно писать!

Потом, и в Опалихе, и в Пярну, Д.С. часто просил меня: «Спой про лешего!»

Мы пойдем за белыми грибами в лес,
Но смотри в четыре глаза, милый мой,
Чтобы в нам в лукошко леший не залез,
Чтоб не принесли его к себе домой.

Будет проклинать тогда он белый свет
И забьется в темный угол под кровать –
Только ничего там, кроме пыли, нет:
Ни одной травиночки не увидать.

Ночью окончательно он загрустит:
Доигрался, старый дурень, до тюрьмы,
–И начнет зеленой лапой пол скрести,
Чтобы отнесли его обратно мы.

И придется топать в тьму кромешную
И дышать лесной осенней влагою –
Потому что тоже были лешими,
Потому что сами жили в лагере.

Это был последний такой день на Якиманке, последний с Якобсоном. Оказывается, тогда и кончилась юность.

*

На одном из самойловских вечеров в ЦДЛ я сидел с Якобсоном. Дело в том, что Толя признавал одного чтеца – самого Дезика. Когда на сцену вышел Яков Смоленский57 и с выражением прочитал «Сороковые-роковые», Толя застонал. На Смоленском был черный смокинг с красной подкладкой. Якобсон шипел:

- Чтоб тебе провалиться! Чтобы у тебя … на лбу вырос! Тоже мне – Воланд нашелся!

*

Дневник Самойлова, 16.04.73: «Очень хороший Якобсон. Учебник допроса. Дельные замечания о стихах – по строкам. Полностью не принимает «Ночного гостя».

Толя тогда кипятился:

- Жалкая, раболепная копия ахматовской интонации – «Поэмы  без героя!»

*

Иногда я приезжал в Опалиху не один. Как-то раз взял с собой подружку-поэтессу, которая мечтала «побывать у Самойлова». Наташа читала свое, упоенно слушала «Балканские песни», темпераментно участвовала в каком-то литературном споре. Мы вышли с Давидом прогуляться. Я  осторожно спросил: «Как она вам?», – имея в виду поэзию и общий уровень. Реакция была неожиданной:

- Мадмуазель не прочь стать мадам Ефремовой.

*

Летом сидим на веранде. Вдруг кто-то говорит:

- Давид Самойлович! А Галя ради вас, можно сказать, отреклась от себя, она ведь здорово писала.

Давид встрепенулся:

- И пусть пишет! Только псевдоним пускай возьмет покрасивее. Самойлов, правду сказать, – никуда не годится. Надо от ее фамилии отсечь первую часть, станет веско и аристократично: Ведева. А я буду Ауфман!

*

Я  тогда бросил институт и валял дурака.

Давид пытался приткнуть меня к какому-нибудь литературному делу. Однажды взял с собой в Гослит – так по старинке называли издательство «Художественная литература». К нему сразу слетелись удивительно милые редактрисы. Д.С. около часа любезничал с ними, потом спросил, нет ли какой работы для молодого дарования. Веселье утихло, дамы примолкли и отвели глаза. Только одна сказала:

- Есть одна работенка. Правда, с червоточиной. Бродский эти стихи уже перевел, но после его отъезда их печатать нельзя. Сборник повис, а за Осей никто переводить не хочет.

Я посмотрел на Давида. Он пожал плечами:

- Решай. Я тут не вижу криминала.

Это были стихи чеха Франтишка Галаса52. Переводов Бродского я не видел, поэтому не страдал. Перевел близко к тексту.

Так произошло знакомство со знаменитой «славянской» редакцией.

Потом пили чай. Ника Глен53 стала рассказывать:

- Прошлый раз, Давид Самойлович, вы к нам пришли в сапогах. Сразу после вас вбегает новый зам. главного: «Кто это был? Почему в таком обмундировании?». Мы отвечаем: «Это Самойлов». «А! - говорит. – Ему можно.»

*

На втором этаже в Опалихе был такой чуланчик, вроде скворечни. Я там иногда ночевал.

Как-то раз нахожу под раскладушкой бледную копию «Кама-сутры». А до меня чердак несколько дней занимал известный поэт с подругой. Она была лет на 25 моложе. Поэт укрывался на самойловском чердаке от бесплодных семейных тягот.

Спускаюсь к завтраку, демонстрирую находку. Давид смеется:

- Интересно, такие пособия раскрепощают девушку или оказывают противоположное действие? Но каков ветеран! Больше не пущу их вместе: чердак у меня ветхий, развалят к чертовой матери!

*

Помню 1 июня того года – день рождения Д.С.

Сначала устроили футбол, причем я по неведению встал в ворота. Якобсон пробил пенальти, после чего меня долго приводили в чувство. Потом была массовая прогулка по размокшей глине. Толя учил сына лазить по деревьям. Потом сидели под старой яблоней.

Мы с Рафиком подготовили запись пародийной радиопередачи про Давида. И еще стенгазету. Было молодо, горячо и беспечно.

Потом помню сумбурный спор Давида и Толи. И слова Д.С. о том, что правота и сила не состоят в родстве.

*

Из дневниковых записей того лета: «Рафа, утомительный из-за комплексов. Потом Бердия Бериашвили54, который выбрал меня переводчиком. Чача, однако, хороша. Потом – Якобсон. Тут уж мы напились.»

Чача была настолько хороша, что Давид согласился переводить. Но подстрочники таковы, что с их помощью впору прочищать желудок. Д.С. просил меня поработать негром:

- Ему ведь главное, чтобы имя стояло – Самойлов! Ну и пусть стоит. А тебе заработок.

*

В сентябре 1973-го уехал в Израиль Толя Якобсон.

Осенью Давид предложил пойти к нему литературным секретарем.

У него резко ослабло зрение, и предстояла глазная операция.

- Будешь читать мне письма и книги. И записывать, что попрошу. Могу платить 100 рублей. Сам знаю, что немного, но больше не получается. Зато спасем тебя от обвинений в тунеядстве. Подумай.

Думать тут было не о чем. Сто рублей для меня были огромные деньги.

*

Мы хотели начать в октябре. Но в клинике, куда Д.С. лег на операцию, с ним случился тяжелый приступ.

К тому сроку у Давида и Гали было уже трое детей, младший – Павлик – только родился. Группа товарищей организовала посменные дежурства в Опалихе, чтобы Галка могла ездить к мужу.

После выписки был устроен «бал нянь» с роскошными напитками и закусками. Я получил диплом без отличия, но с уточнением, что хорошо тетешкаю и дурному не обучаю. Дети глядели именинниками. Взрослые делились опытом и вспоминали разные потешности.

*

Дневник Самойлова, 4.01.1974: «Работал с Юрой. Все время ощущение болезни. Или это старость? Хочется выйти из дома и зажить по-прежнему.»

Только что вышла «Книга о русской рифме». Давид решил продолжить ее и, чтобы спастись от хандры, придумал анкету для современных поэтов. Тут было не только стремление узнать их понимание рифмы и отношение к ней.

- Представляю, что мы получим! Вряд ли ты можешь вообразить, какая дремучесть свойственна некоторым творческим натурам…

Я напечатал и разослал больше 100 таких анкет. Ответов, кажется, пришло 50 или чуть больше. Давид не ошибся.

*

Дневник Самойлова, 16.01: «С Юрой начал перепечатку книги.»

Это были «Памятные записки». Сначала глава об Эренбурге55, затем заметки о войне, суждения о Слуцком56. Я печатал довольно быстро, не вникая в текст. А потом стеснялся попросить готовые главы. Только в середине 90-х, когда книгу наконец издали, я смог прочитать всё целиком.

*

Дневник Самойлова, 7.02: «Большой вечер в Комаудитории. Много знакомых и друзей. Все очень доброжелательны и добры. Сперва читал плохо – боялся забыть. Потом, говорят, расчитался. Изволил присутствовать Евтушенко… Успех.»

Это выступление в старом здании университета я очень хорошо запомнил. Евтушенко явился под конец. Он был одет в оранжевый свитер, из-под которого сияла желтая рубашка. Помню веселого, элегантного Даниэля и его неправдоподобно красивую жену Ирину. Давид посреди деревянного амфитеатра казался крупнее и моложе. К концу он явно заторопился – видно, выпить и поесть захотелось.

Тогда почему-то все время хотелось есть.

Я перед уходом на вечер поставил в духовку рябчика (тогда ими торговали в магазинах «Дары природы»). Возвращаемся домой. Сестра жены Люда, она тогда гостила у нас, жалуется:

- Ваш рябчик испортился и провонял!

Ничего подобного. Просто никто не знал, как должен пахнуть рябчик. Мы его съели через три дня. Давид тоже попробовал.

*

Дневник Самойлова, 10.02: «Сказал речь в музее Пушкина в честь 137-ой годовщины его смерти. О том, что Пушкин – образец… характера для современного цивилизованного русского человека; что при Пушкине не было бы распри славянофилов–западников; что честь выше совести. Отклики о моем вечере стихов. День рождения у Юры. Славные ребята.»

*

Дневник Самойлова, 6.03: «Толчея помощников, детей и вещей. У Гельмгольца58 — мужественный Гарин и Х. А.59»

Я не сразу понял, с кем столкнулся в дверях палаты. Вернее, сам себе не поверил. Глазами спросил Самойлова: он?

Давид кивнул и назвал соседа:

- Сам Эраст Палыч Гарин!

Я шепотом полуспросил: «Ведь он к Эрдману в ссылку ездил! Он Мейерхольда видел!»

Д.С. подозвал Гарина и Хесю Локшину:

- Полюбуйтесь, до чего изменились времена. Не Ленина, а Эрдмана видел! А на тебя, Юра, внуки будут пальцами показывать: он был с Гариным знаком.

Эраст Палыч после тяжелой паузы хмуро ответил:

- Подумаешь! Ленина я тоже видал.

*

Дневник Самойлова, 16.03: «Работал с Юрой. Закончил главу «Испытание победой». Прислали верстку «Волны и камня». Много планов.»

Один план был – подготовить и издать том избранных переводов. «Хорошо бы влезть в рай на чужом …!» - мечтал Д.С. «Как это на чужом? – удивлялся я. – Разве переводили не вы?». «Переводил-то я, но когда! Главное, ничего заново делать не придется! А если еще этот наш том засчитают как  «Избранное», – сколько денег загребем!»

Платили тогда интересно. Первое издание оплачивалось полностью – исходя из количества строк и в зависимости от тиража. За второе давали 60%, за третье – 40. И так далее. Но за собрание сочинений, неважно в скольких томах, платили снова 100%. Давид надеялся уговорить кого надо, что избранные переводы – это своеобразное собрание сочинений. Правда, чужих.

Через полгода книга была собрана и предложена Гослиту. Мы сделали два варианта – 10 и 15 авторских листов. По какой причине было отказано – не скажу, боюсь соврать. Думаю, кому-то показалось, что Самойлов станет слишком много зарабатывать.

*

Дневник Самойлова, 9.04: «Юра Ефремов. Саша. Хороший, дружеский разговор с ним. В прозе надо быть добрей. У меня часто прорывается раздражение. Тоскливо в опустевшей карантинной больнице. Сосед-югослав болтлив, как все слепые. Мысли о том, как содержать семью и пр.»

После ухода от Ляли отношения Давида с сыном сделались таковы, что теплый человеческий разговор заслужил дневниковую запись.

А.Д.: «Я и вообще был строптив, а с Отцом в период его славы стал подчеркнуто фамильярен, сознательно руша субординации. Вот именно, что сознательно, значит утверждаемая мною интимность не была естественной, требовала усилия. Отца моя фамильярность подчас раздражала. Грешен, я и впрямь уверился, что Отец – институция, и постепенно сошла на нет моя прежняя к нему жалостливость. Я уже не ощущал его душу, которая как раз в поздние годы стала как никогда неблагополучна.»

*

Из-за болезни Д.С. не мог переводить, сколько требовалось. Заработки упали. Усилилась тревога о том, что помощь матери и старшему сыну мала или недостаточна.

*

Дневник Самойлова, 16.04: «Приезжал Юра.»

В тот день под его диктовку я записал «Маркитанта».

*

Дневник Самойлова, 19.05: «Хроника»60 (№№ 28,29,30). Впечатляет. Новые это силы или старый круг?»

Это были новые силы старого круга.

*

Осенью Давид, как он сам тогда определил, был «в печали и раздрызге». И все-таки помог мне поступить в профком литераторов при Гослите. Написал рекомендацию и свел с нужными людьми.

Нужда в секретарском статусе отпала. Переводы мои стали печатать довольно бойко.

Я приезжал в Опалиху, но реже и реже. Работал, что называется, на общественных началах.

А потом Опалиху продали и переехали в новую квартиру на Пролетарский проспект.

*

Дневник Самойлова, 26.01.75: «Большой вечер в ЦДЛ. Уйма народа. Много знакомых. Мои стихи читали Козаков61, Никулин62, Рафик… Я читал во 2-м отделении. Успех этот глубоко не волнует. Я, все же, не человек славы. Это утомляет и ничего не дает душе. Галя замечательно все устроила. Мама довольна. Это итог ее 80 лет.»

А по-моему, как раз Давид и был человеком славы. Общественным, социальным, компанейским – как ни называй. Не мог без людей, без мыслей о них, без их слов – участия и одобрения. Его жизнь сопровождал какой-то смутный и неотступный гул – леса, или моря, или толпы?..

«Читатель мой – сурок, он писем мне не пишет…» Подобные сожаления бывают лишь у того, чья жизнь многолюдна и контактна. Слава нравилась Самойлову, его возбуждали связанные с нею хлопоты и неудобства. Они же и утомляли. А душа тут, наверное, вообще ни при чем.

*

А.Д.: «Конечно, судьба Отца видится благополучной в сравненьи с другими литературными российскими судьбами, словно б его Бог упасал или отцовская молитва. Войну прошел с одним не тяжелым ранением. Тюрьмы избежал, которая совсем уж была рядом, когда его вербовали в стукачи. Но вовремя умер тиран. Дождался славы, нисколько не поступившись собой. Даже наше угрюмое государство в конце концов пошло с ним на мировую, удостоив двух-трех наград. Вдохновляющий пример, и впрямь роман воспитания. И все же, могу удостоверить, сколь невыносимо тягостной была его удачная судьба. Завидовать нечему.»

*

Я ждал Давида на день рождения. Он не пришел. Телефона у нас на новой квартире не было, поэтому я лишь назавтра узнал про визит Д.С. к Лидии Корнеевне Чуковской63 и про трудный разговор, какой они вели. Вот дневниковая запись об этом:

«11.02. ...Разговор все тот же – про отъезды. Отъезжающие воображают себя героями, а на самом деле пользуются щелью, приоткрытой для них, чтобы выдавить из страны оппозицию.

Якобсон постоянно требует внимания и необычайно озабочен тем, чтобы московская «общественность» знала о его состояниях – каково ему пишется или не пишется и где он купается. Надоело все это. А «общественность» все суетится и, когда не проявляешь интереса к этой суете, – обижается. Я же твердо решил: настроения Якобсона в Иерусалиме меня не касаются. Точка.»

Давид не признавал отъезда подвигом. В «Никто не хотел умирать», моем любимом фильме, смертельно раненый побежденный шепчет несмертельно раненому победителю: «Не знаешь, какая боль!..»

- Не знаю, - бросает тот и отворачивается.

*

«Современник» заказал Давиду новый перевод шекспировской «12-ой ночи». Когда начались репетиции, Д.С. просил меня походить на них. Ему предстояла очередная глазная госпитализация, и надо было следить, насколько актеры коверкают текст. 

Дневник Самойлова, 27.04: «Репетиция. С Питером Джеймсом64… обедали в Доме кино. Питер – умный, тонкий, очень выдержанный человек, безмерно уставший от неразберихи нашего театра и непрофессионализма актеров.

Хороши Даль65 и Неелова66. Очень плох и раздражает Никулин.»

Репетиция меня поразила. Мы так срывали уроки в 7-м классе. Актеры (среди них маститые, известнейшие Олег Табаков67 и Петр Щербаков) вовсю резвились, пользуясь тем, что режиссер не понимал по-русски, а переводчик стеснялся переводить. Перед каждым словом вставляли неопределенный артикль «тля» или определенный «тля буду». Текст звучал примерно так:

Какой, тля, прок в Иллирии, тля буду,
Когда, тля буду, брат мой, тля, в Элизии?..

*

Дневник Самойлова:

«11.05. Очнулся от тяжелых праздников. Тошно.

  21.05. Скверный спектакль «12 ночи». Табаков вульгарен, работает на публику. Спектакль, как замысел Джеймса, упал. А отдельные актеры играют лучше — расковались.»

*

Проспект, на котором Давид и Галя получили квартиру, был пролетарский в полном смысле слова. Дом стоял далеко от метро, на голом и скользком холме.

Из того времени вспоминается, как мы с Д.С. без конца заключали пари, спорили о чем-нибудь и на что-нибудь.

- Давай поспорим, какой лифт раньше придет: левый или правый?

- А на что спорить? – пугался я.

- Да на что угодно, хоть на гривенник!

Я уступал его азарту и, как правило, проигрывал.

Там они прожили несколько месяцев и на лето уехали в Пярну.

*

Дневник Самойлова, 24.08: «Пытаемся купить в Пярну дом. Хорошо бы закрыться здесь и писать.»

*

23.11. «75-ый: 3 стихотворения в месяц (в среднем). «Вот и всё…»

В этой статистике, по словам Д.С., и дальше ничего не менялось. Он говорил:

- Я пишу мало, но много. Если по неделям считать – совсем ничего, в месяц получается 3-4, в год 30-40. А живу-то я уже порядочно, вот и набралось.

*

Дневник Самойлова, 30.01.1976: «С Галей вернулись из Пярну, где купили дом. Я хворал и потому был бесчувствен.

31.01: Поздно вечером звонок из Иерусалима. Толя. Возбужденный голос.

– Мэтр! Это я! – Сразу узнал.

Т.С. [мама] безнадежно больна. Книга о Пастернаке – «академическая, структурная». Собирается писать обо мне.

– Вы умнейший человек в России. С «девушкой» [Л.К.Чуковской] я отношения прекратил. Она защищает своих друзей я – своих. (Имеется в виду А. И.) и т. д.»

*

30.05: «С Рафиком приехал в Пярну. Приятные хлопоты по устройству дома.

1.06. День рождения за многие годы вдали от друзей.»

*

Давид стал жить в Пярну. Тогда началась наша переписка.

3).

Не оставляйте письма
Для будущих веков…

Д.С.

От Самойлова, 14.10.76: «Получил твое письмо с очень хорошим стихотворением*3. В стихах твоих последнего времени нет почти недостатков. Какой–то недостаток есть в твоей поэзии, где мало внешнего контакта (пойми меня правильно), где интерес сосредоточен только на тебе без выхода «в меня». Это тоже способ жить в поэзии. Но нужно обладать эпатирующей силой Бродского, чтобы это кого–нибудь проняло. Поэтому поэзия у тебя получается, а успеха ничто не сулит. Ты поэт в вате…  О литовской книге. Я думаю, что пора начать ее составлять. Некоторые советы. Саломею Нерис бери по литовскому изданию, кажется, наиболее полному. Погляди сборники Венцловы68. Я его переводил. Если есть хоть одно приличное стихотворение – включи. Есть еще и книга Вальсюнене 40-х годов, оттуда можно взять одно-два стихотворения, кажется, есть пейзажные. Погляди и первую литовскую антологию (тоже 40-е роковые), может, что-то оттуда можно взять. Я был молодой и переводил с охотой. Из Межелайтиса погляди вставные стихи в "Ночных бабочках", там какие-то формальные штучки есть. Вообще же я его переводил мало. Путинас69 – только в книге. Есть еще Марцинкявичус, Малдонис, Балтакис70. И, обязательно, Мартинайтиса – из альманаха. Должна быть подборка в "Литгазете" из Малдониса. Там несколько новых переводов. Если не хватит на 1400 строк (два листа), вставь какой–нибудь кусок из "Собора". Начать книгу стоит моим стихотворением "Здесь жил Мицкевич". Оно литовцам нравится. Вот, кажется, и всё. Библиографию можно заказать в библиотеке ЦДЛ. Скажи, что ты мой секретарь и закажи от моего имени. Думаю, что все нужные книги есть там. У нас всё в порядке. Из–за квартирных дел мне скоро придется приехать в Москву, тогда повидаемся. Здесь чудная, сухая, прекрасная осень. Рядом море, желтеющий и краснеющий парк. Пустота. Уезжать, даже для дел, неохота. Привет Томе, маме, Насте71 и всем, кому захочешь. "Дон Жуана" привезу. Составил книгу "Весть" – три листа, из которой, дай бог, останется две трети. До встречи. Твой Д.С.»

Книга, о которой тут идет речь – «Тень солнца», избранные переводы с литовского. Я складывал ее с исступленной нежностью, и не только потому, что болен Литвой, – сказывалась разлука с Давидом. Мы почти полгода не видались. Я и не знал, что буду так скучать.

*

Дневник Самойлова, 21.03.1977: «С большими трудами приехали в Москву. Получил ордер на новую квартиру. Хочется в Пярну.»

Той весной мы встретились на бегу, бездарно. Я только успел заметить, что он всем существом – где-то там, в неведомом Пярну. И показалось – назад уже не вернется. Я потом на себе испытал: разродниться с Москвой легко и невозможно.  Как женщина – она и отталкивает, и не отпускает. Манит – а нельзя пробиться сквозь толчею призванных.

*

От Самойлова, 09.05.77: «Дорогой Юра! О твоем участии в литовском вечере узнал из большой прессы. Хорошо все же, что эта сука тебя включила. Книжка литовская, надеюсь, к лету сдвинется с места. Я получил недавно письмо от Альфонсаса и написал ему, что книга готова. По получении ответа от него окончательно решу название. Я им сообщил, что составитель и автор предисловия – ты. Какие планы на лето? Как мама, Тома и Настя? От Галки всем привет. У нас здесь погода тоже была летняя. Теперь снова холодно, как ранней весной. Я чувствую себя средне. Но работается хорошо. Страшно только неохота переводить. А надо. Никак себя не могу заставить сесть за переводы. Дома у нас стало значительно тише – Пашка ходит в детский сад. И у Галки, конечно, дел поубавилось. Есть возможность почитать и отдохнуть днем. С некоторым страхом ожидаем лета и наплыва знакомых. Так уже установился хороший ритм жизни, что жаль его нарушать. А он, конечно, сам собой поломается, когда будет много народу. Намереваюсь поехать в Москву по делам в июне. Может быть, с Галкой. Постараюсь пробыть как можно меньше времени – дня три-четыре. Тогда и повидаемся. Есть ли новости и сенсации в Москве? Мы узнаем их только от заезжих москвичей, а они бывают не часто (бывают всё же). Соскучился по тебе. До встречи.»

В том году я взял призовое место на одном переводческом конкурсе. Сразу стали замечать, приглашать, платить. Вечер, о котором пишет Д.С., состоялся в большом зале ЦДЛ. Что это за сука, о ком говорится в письме? Сейчас даже не помню, какого она была пола. Но была – это точно.

*

Еще в Опалихе Д.С. уговаривал меня завести дневник:

- Через двадцать лет прочитаешь запись: день пустой, жена ворчит, телефон молчит, дождик моросит, никто не пишет, самому не пишется... И сердце сожмется, – столько всего сразу вспомнишь!

И вот в 1977-м я завел дневник. Одна из первых записей:

«29 мая. Тяжело. Д.С. не отвечает.»

*

Письмо пришло только 14 декабря: «Давно собираюсь тебе написать, да болезнь одолела – дурацкий радикулит, который здесь в моде. Поймать его легко, а отделаться трудно. Меня и током, и массажем, и лекарствами, а всё нога болит. Хотя недели две уже хожу и даже пытаюсь работать. В Пернове мы живем день ото дня тихо и даже приятно, несмотря на хвори. Привыкли. Посещают нас в этот сезон редко, всё больше местные люди. Стихи всю осень и начало зимы не пишутся. Почему–то отношусь к этому без обычного страха. Кажется, стоит захотеть – и напишутся. Впрочем, не знаю. "Ганнибала" 72 я напечатал в Таллине, в газете. Для города это своего рода литературная сенсация. Одно твое сообщение меня потрясло – насчет очередного младенца. Ну что же, с богом! Эдак ты меня скоро догонишь. А насчет хождений по редакциям, хорошо тебя понимаю. Да что делать!  Вот Сашка мой сидит сиднем, и под него никакая вода не течет. У молодых должны быть хорошие нервы, хорошие ноги или хорошие родители. Иначе ничего не начнется. А даже когда начнется – долго еще надо ходить. Лариса Миллер73 нам звонила. Пытаемся ее устроить в гостиницу. Но сезон трудный. Вообще–то надо брать и приезжать. Куда–нибудь да устроятся. По тебе мы с Галкой соскучились. Думал я, что осенью приедешь в гости, но видишь, какая штука с болезнью. А вообще о многом поговорить следует. Теперь уж не знаю, если у тебя в марте появится младенец, сможешь ли приехать к нам. Об этом, впрочем, поговорим, когда встретимся в Москве. Мы будем там числа 25–го недели на три. Стихотворение твое мне нравится. Но оно "из ряда". Есть стихи, которые хороши, когда стоят в ряду таких же стихов. А есть стихи отдельные. У тебя чаще встречались второго рода. А это – "из ряда"*4. Не спрашиваю о твоих делах и о чадах и домочадцах, ибо ответ, наверное, не успеет прийти. Увидимся – поговорим. Передай привет маме, Томе и Насте... Твой Д.Самойлов.»

Ребенка, о скором появлении которого пишет Д.С., выпросил у Тамары я. Это оказалась наша младшая дочка Вера. Она выросла и стала дружить с младшим сыном Давида – Павлом. Интересно, а подружатся наши внуки?.. 

Фраза о хороших родителях – не означает ли, что Д.С. себя таковым не считал?

Летом и осенью я тщетно пытался в Москве напечатать Мартинайтиса.

- Что за косноязычная белиберда? – пеняли мне. – Куда девалась ваша техника, ваша точная рифма?

Я объяснял, что Мартинайтис именно так и пишет. Не верили.

*

Дневник Самойлова, 27.02.1978: «Болен Петька, прихварывает Пашка. Как всегда в таких случаях, неуютно. Заезжала молодая поэтесса Е.Муравина 74. Ей и Пушкин иногда не нравится.»

С поэтессой Леной Муравиной меня очень настоятельно знакомили. И в конце концов познакомили. По-моему, это была девушка редкой красоты. И Пушкина при мне не ругала. Правда, и меня не хвалила.

*

17 марта 1978 получил письмо от Давида: «Рад был твоему письму. Несколько раз вспоминали о тебе и говорили с Галей. Стихотворение хорошее, "твое"*5. Никак ты от этого сюжета отстать не можешь. Если даже сюжет другой, он всё равно продолжение и парафраз первого. У нас жизнь размеренная. От Москвы отдохнули. Я работаю довольно много. Написал статейку о рифме для "Дня поэзии", туда же отослал несколько стихотворений из пярнусских. Пишу статью о переводе. Переводил поляков, эстонцев. Сейчас собираюсь заняться новой книгой о рифме. Нужно писать либретто по "12–й ночи". В общем, дел много. Было бы совсем хорошо, если бы ребята не прибаливали время от времени, знаешь их! Общества здесь никакого, но, по правде сказать, никого особенно и не хочется. Перед поездкой в Москву хотелось, но там мы этого переели. А вот тебя я повидал бы с охотой. Жаль, что у тебя такие обстоятельства, иначе в мае мы могли бы пожить здесь в одиночестве: Галка с мальчиками едет в Москву к докторам. А здесь будет раздолье. Весна. Соловьи и прочее. Но это, видимо, мечта. Теперь и не знаю, когда увидимся. Может, и я к концу мая приеду – дела покажут. Юра! У меня к тебе небольшая просьба. Передай, пожалуйста, это письмо Юлику Д.  Я адрес его забыл, так и скажи. Запоздало поздравляю с днем рождения. Подарил бы книжку и я, да здесь с этим совсем туго. Привет всем твоим от нас с Галкой. Пиши. Присылай стихи. Будь здоров. О прибавлении детей сообщай. Д Самойлов.»

Письмо это написано до получения известия о том, что 7 марта у меня родилась вторая дочь. «Этот сюжет» – разлука.

*

Мой дневник, 19 марта 1978: «Еще письмо от Давида. "Приморский соловей". Крепко, живописно. Чего-то не хватает?»

Жаль, я не соизволил указать, чего не хватало в «Приморском соловье». Видимо, Лена Муравина заразила меня беззаветным максимализмом. Письмо со стихотворением не сохранилось.

*

Письмо от Давида, 24.03.78: «Дорогой Юра!  Во первых строках поздравляем тебя и Тому с рождением девицы Веры с сакраментальным для твоей поэзии названием. Какова реакция Насти? Бабушки? Дедушки? Твоя? Мне нравится твое фаталистическое спокойствие. Спасибо, что доставил мое письмо Юлику. Поскольку адрес его мне по–прежнему неизвестен, снова прошу передать ему краткое послание. У нас новостей мало. Пишу очередную книгу о рифме. Ритм жизни таков, что скучать не успеваем. Может, действительно удастся тебе выбраться в мае, освободив спальное место для родни? Стихотворение75 твое  по мысли мне довольно близко, но написано оно лениво. Можно лениво относиться к жизни, но писать лениво нельзя. См. Бродского, который о тотальном разочаровании пишет с дикой страстью. Вообще, у этого поэта многому надо учиться. Книгу в Вильнюс отослал: Малдонис передал ее в издательство. Переводил Гроховяка, Харасимовича (с удовольствием), кое–каких эстонцев (без). Сашка мой принялся за переводы. Удивляюсь, что человек, никогда не писавший толком стихов, пользуется стихосложением вполне пристойно. Пиши мне, Юра. Скучаю без тебя. И люблю. Д. Самойлов.»

*

Мой дневник от 29 марта 1978: «Письмо от Д.С.: "Мне тоже казалось…" будто бы написано лениво. Иначе не умею. Потом разберемся. Зовет к себе в мае. Весна.»

Нет, мне точно тогда вожжа попала под хвост. Я запальчиво ссылался на личные обстоятельства. Рассказал Давиду о той, кому посвящено стихотворение. Оно заканчивалось так:

А умение – это прекрасно.
Я, конечно, ценю
изощренные ласки,
изысканные остроты,
совершенные механизмы.
Мне нравятся люди,
все делающие толково
и как бы шутя.

Ну а вот без чего нельзя…

Больше всего я люблю
камень, дерево, птицу,
хлеб и слово…

Неужели, дитя,
тебе до сих пор не скучно?

Я  говорил: «Давид Самойлович! Если бы вы увидели, что это за дитя!.. Вы бы простили мне все неряшества стиля!..»

Д.С. ворчал:

- Разве женская красота может служить оправданием незадачливому стихотворцу! Кстати, а она действительно так хороша?..

Я обещал показать. И это удалось, но позже.

*

От Самойлова, 19.04.78: «Дорогой Юра! Не обижайся на определение "ленивое". Мне кажется, что во многих отношениях у тебя дело обстоит благополучно. Не слишком ли? Ты очень определенно складываешься как поэт, как собственная интонация, как свой вкус и даже как своя тема. Наверное, это складывание внутри тебя не лишено драматизма. И, может быть, чувство собственного достоинства, весьма у тебя развитое, препятствует выходу этого драматизма – драматизма  "складывания поэта" – на поверхность. Думаю, что этого не следует скрывать и избегать. Ведь это часть "лирического начала", которое всё равно в той или иной степени – допуск "другого" в себя. Отсюда, может быть, и ощущение "ленивого" стиха. А для тебя он, наверное, не ленивый. Черт графоманства я в тебе не вижу. А что пишется сейчас много, так это хорошо. Что–нибудь да выпишется. Иногда мне кажется, что ты сам себя, да и окружающие обставили тебя амортизаторами против драматизма. Что эти амортизаторы, как тяжелая вода, должны ввести в известные рамки все твои атомные реакции. Но тут ведь стандарта нет. Нет типовой судьбы поэта. Пастернак, к примеру, три четверти жизни прожил в Переделкине, а Тихонов76 где только ни побывал. Видно, всё же важно уметь преодолеть амортизаторы, а внешний сюжет не так важен. Он складывается потом, как результат. И не скажешь, что жизнь Пастернака лишена драматизма и даже внешнего сюжета. Драматизм его судьбы вырастает не из того, как складывалась его писательская биография – довольно благополучная, даже если учитывать и последние эпизоды: они привели только ко всемирной славе, – драматизм вырастает из интенсивности его взаимоотношений с людьми и с природой (иногда вполне односторонних, ибо качество людей домыслено). У тебя же в поэзии пока нет множественности и многосторонности этих отношений. Есть, может быть, лишь одна реальная линия, видимо, уже не способная дать питание, постоянный ток стиху. Конечно, всё, что я пишу, может оказаться неверным. Рецептов поэту не прописывают. Просто захотелось изложить тебе несколько соображений. У нас всё по–старому. Сижу над книгой о рифме. Сильно устают глаза. Поэтому прости, что не пишу о наших простых сюжетах… Как дела у Юлика? Писал ему, но ответа нет. Узнай, как его здоровье. Передай привет. Напиши о нем, если младенец Вера предоставит тебе эту возможность. Малдонис писал мне, что в Вильнюсе открывается журнал. У самого Малдониса будет скоро делаться книга в Москве. О моей переводной книжке пока сведений нет. Вот, кажется, все необходимые сведения. Привет тебе от Галки. Маме и Томе передай от нас привет. Пиши. Всегда рад твоим письмам. В мае увидимся. Твой Д.С.»

*

Мой дневник, 21 апреля 1978: «Вышел сборник Д.С. "Весть". Поглядеть бы!»

*

2 мая 1978. От Самойлова: «Получил твое письмо. Оно всем радует – и очень хорошим стихотворением*6 (блоковского напева, может, и слишком, но в нем много и твоего), бодрым настроением и внешними успехами. Их не бойся. Ничего в них особенно пугающего нет. Просто ты постепенно (и всё быстрее) входишь в жизнь литератора–профессионала. Уверен, что всё будет в порядке, потому что работаешь ты хорошо. А за это всегда воздается. Спасибо за сведения из Вильнюса. Недавно мне писал Малдонис. У него должна быть новая книга. Думаю, что и тебе можно его попереводить. Человек он славный, да и поэт не из худших в Литве. Марцелиуса с удовольствием переведу. Может быть, им полезно пополнить книжку. Книга стихов моя действительно вышла. Тираж 50 т. Сигнал мне прислали. А экземпляры надеюсь получить, когда буду в Москве. Это должно произойти в середине мая. Сейчас отчаянно дописываю книгу о рифме. Побаливают глаза. На "весну", конечно, поезжай. В общем, скоро увидимся. Привет маме и Томе. Поздравляю со всеми праздниками. От Галки тебе привет. (В Москве буду до 25 мая). Будь здоров и счастлив. Д.Самойлов.»

*

Мне к тому времени удалось «пробить» книгу Мартинайтиса. Правда, в Вильнюсе. Там, да и по всей Литве в последние выходные мая проводится праздник «Весна поэзии». Поэты ездят по городкам и деревням, развлекая людей и отвлекая их от страды. Начало торжеств проходит в Каунасе у дома Саломеи Нерис, где лауреату вручают венок. Заканчивается праздник большим чтением в Вильнюсе. В советские годы для этой цели использовался Кафедральный собор (тогда – Картинная галерея). Меня впервые позвали на «весну». И я томился – как ехать, ведь только что родилась дочка? Томка сказала: «Поезжай, все равно от тебя никакого толку.» И я поехал. 

*

Мой дневник, уже опять Москва, 1 июня 1978: «Встретился с Д.С. Он в очень хорошей форме. Поздравил его. Подарил Бачинского77 и «Джона Брауна»78. Проводил в издательство. Потом были в ЦДЛ, в СП…

11 июня 1978. Написал Давиду, которого не смог проводить – он 3–го июня уезжал в Пярну.

21 июня 1978. Письмо от Давида. У них болеют дети.»

К переводу стихов К.Бачинского меня привлек Толя Гелескул79 – давний друг Якобсона. Объяснить словами, что это за человек, я не умею. Просто: знаешь, что он есть на Земле, – и чище дышится. Якобсон еще на Якиманке читал его переводы из Лорки. Потом – из Лесьмяна⁸⁰ и Галчинского81. При  знакомстве с Марией Сергеевной Петровых82 я как пароль произнес его имя. Гелескул это такая страна. Ее столица – подмосковная Загорянка, где он живет. Ее граждане – загорянские собаки и кошки, деревья и книги, московские пропойцы и снобы… Помню, он говорил на вечере памяти Д.С. Расслабленный Евтушенко, до того благодушно кивавший в лад юбилейным откровениям, вдруг напрягся и выпрямился на стуле. А после вечера гонялся за Толей по кулисам, захлебываясь от восхищения: «Нет, вы не можете так уйти! Я должен с вами побеседовать!» Толя устало извинялся:

- Почему же не могу? У меня через полчаса последняя электричка.

*

Письмо от Самойлова, 17.06.78: «Дорогой Юра! Насчет кино не огорчайся. Это обычные их штучки. Ведь режиссер во время съемки царь и бог. Ему могло показаться, что какое–то слово надо исправить.

- Кто написал?

- Ефремов.

- Где Ефремов?

- Дома.

- Вызвать!

Если тебя не будет, обойдутся. Не считай, что отношения порваны. Со мной тоже так бывало, и я ни разу не выезжал на место происшествия. У нас всё наперекосяк из–за повальной ветрянки. Впрочем, погода не пляжная. Мартинайтиса, если будешь делать для меня, постарайся что–нибудь с элементами эпоса, как в "Икаре". Передай ему, что переводить его буду с удовольствием. Писал Малдонису, чтобы тебя привлек к своей совписовской книге. Надо тебе литовцев брать в свои руки. Вчера не закончил письмо, потому что пришли знакомые. А сегодня – новое обстоятельство. Заболел ветрянкой Петька. Для него эта болезнь может быть опасна. Прости поэтому, что я краток. Спасибо за хорошие слова о книге, особенно о "Ганнибале", которого я тоже люблю. Пиши мне. Может, всё же к осени или ранней осенью удастся нам встретиться здесь. Привет маме, Томе и двум младенцам. Напиши о них. Вообще сообщай о себе. Присылай стихи. Любящий тебя Д.Самойлов.»

Я делал подстрочники Мартинайтиса, и вдруг пригласили в фильм «Когда я стану великаном». Надо было писать стихи за мальчика, главного героя. Я сделал несколько текстов и отправил с оказией в Крым, где это кино снималось. Оттуда посыпались телеграммы и звонки: немедленно приезжайте! Я не поехал. После месяца препирательств мне нанес визит один из сценаристов. Он сказал почти дословно следующее:

- Стихи вы прислали в принципе неплохие. Но нам в них не хватает некоей энергетики. Там будет играть Миша Ефремов. Он мальчик сложный и дерзкий. Ну, вы понимаете… Сын Олега Николаевича83. И наша задача… Как бы вам объяснить? Вот, вы же знаете Самойлова. Так не могли бы вы написать что-нибудь вроде «Конца Пугачева»? Нам нужна примерно такая экспрессия.

Я не смог.

*

Мой дневник, июль 1978: «Письмо от Давида – с большим приложением для Л.К. У них ветрянка пошла на спад.»

От Самойлова, 06.07.78: «Дорогой Юра! Кино есть кино. Это они сами про себя так говорят. Что это означает, ты немного понял. Уважают они только самих себя и гениев. И держаться с ними можно только гением. Так и держись. У нас новостей мало. Дети понемногу выкарабкались из зеленой ветрянки. Начали ходить на пляж. Погода как будто хочет установиться. Я начал либретто "Двенадцатой ночи". Работать не хочется. Но звонят из Москвы и шлют угрожающие телеграммы (театр это тоже вроде кино). Стихи есть, но маловато. "Джона Брауна" я еще не осмыслил, поэтому и не пишу о нем. Что–то мне показалось слышанное – Норвид ? 84 Еще кто–то? Что–то из переводов? Начинается сезон. Но, кажется, в этом году знакомых меньше, и, значит, легче будет жить. Как твои? Как меньшая? Что делаешь для славы и для вечности? У меня к тебе большая просьба: отдай письмо Лидии Корнеевне. Конечно, не специально, но когда будешь в городе. Можешь его прочитать, если интересно. Не сердись, что нагружаю тебя своим делом. Хорошо бы, действительно, осенью тебе побыть у нас. Но мы еще до этого встретимся. Пиши мне, когда захочется. Я всегда рад твоим письмам и всегда хочу знать – что у тебя. Привет Томе и маме. От Галки – привет. Твой Д.С.»

Для славы и вечности я переводил Малдониса. И ухаживал за одной красивой, умной и довольно известной женщиной, которая была много старше. Ей нравилось шефствовать надо мной. Она меня развлекала и развивала: водила в театры. Помню, я позорно сбежал с какой-то МХАТской премьеры. Потом получил нагоняй:

- Что за воспитание! Если мы вместе пришли в театр – должны и уйти вместе. Неужели трудно –  досидеть до конца спектакля!

Я удивлялся – кому и как, рядом с подобной спутницей, удалось бы высидеть до финала этой вычурной тягомотины? Правда, мне было тогда 26. 

*

От Самойлова, 29.07.78: «Прости, что затрудняю тебя доставкой писем Л.К. Но надежней тебя почтальона сейчас нет: все разъехались. В последнем письме она мне прислала перевод Толи из Мицкевича – "К русскому народу". Перевод посредственный и уже с некоторыми ошибками "противу языка". То, что ты работаешь, мне сильно нравится. Значит, и деньги через какое–то время будут. А головная боль – одно из профессиональных заболеваний переводчика. Конечно, поездить хорошо. И в твоем возрасте даже необходимо. Ты и поезди, как будет перерывец в работе, например, приезжай в Пярну и вообще сделай турне по Прибалтике. В Таллине и в Риге я тебя пристрою на постой. А вообще подожди немного – скоро примут тебя в Союз, будешь ездить на казенный счет, даже в загранку. У нас обнаружился небольшой просвет в дурной погоде. Даже купались. А сегодня снова дождь. Потому и сел отвечать на письма. Здесь знакомых не очень много. А Петров–Шрайер85 не появлялся, скорей всего на меня обижен за то, что спьяну однажды послал его в ЦДЛ подальше. Он обидчив и, кажется, мстителен. Всех, кто его посылал, он хорошо помнит, даже мне как–то всех перечислил. Список был длинный и включал лучших поэтов нашего времени. Дети наши завершили очередной цикл болезней в тактическом смысле. Стратегически они болеют и довольно серьезно – у обоих ребят обнаружена астма. Но сейчас ничего. Галка смертельно устала от всего. Но просвета не видать. Можно только чуть регулярнее жить, как это бывает не в курортный сезон. Это и есть наш отдых. В Москве думаю быть к концу августа. Обязательно свяжусь с тобой. Тогда увидимся. Мы по тебе соскучились. Хочется повидаться. На "И.Л." не обижайся. Это не против тебя, а просто они сволочи и именно так и понимают, что не ты им, а они тебе оказывают честь. Как дети? Как Тома? Как мама? От Гали всем привет. Пиши на досуге. Будь здоров. Твой Д.Самойлов.»

Петров-Шрайер встретился мне на литовской «Весне поэзии». Держался как классик, подчеркивал близость к Самойлову, которому велел передать, что «навестит непременно».

А в начале лета «Иностранная литература» попросила срочно перевести нескольких турецких поэтов – в связи с каким-то мероприятием. Сделанные наспех переводы редакцию не удовлетворили.

*

Мой дневник, 7 августа 1978: «Отправил письмо Дезику. Он зовет в Пярну – и вообще проветриться по Прибалтике.»

*

От Самойлова, 12.08.78: «Получил твое письмо. Насчет Литвы, конечно, много резонного, но всё же думать надо серьезно. Поговорим при встрече. Приеду я, если ничего неожиданного не произойдет, 22–го августа. Если можешь, приезжай утром 23–го, проведем день, а то и заночевать можешь. Если не можешь, то сообщи открыткой на Москву, когда приедешь. Я в Москве до 30–го. Всем твоим привет. Д.С.»

Мы тогда надумали перебираться в Литву. Давид не одобрил.

*

Мой дневник, 23 августа 1978:«Давид."Я плохой поэт, но я поэт истинный." Водка, гости: Копелев86, Е.И.М., О.Л., Ника, Юля, Б.Ч.; молодые. Ссора, я зачем–то встрял. Ночной разговор. Она – уж так ли плоха? Они – уж так ли хороши? Спалось плохо, да еще утром Д.С. разбудил: поговорить стало не с кем.»

Е.И.М. – Елена Михайловна Малыхина87, О.Л. – ее муж Олег Лазовецкий88, Ника – Глен, Юля – Живова89, Б.Ч. – Борис Чайковский90.

Молодые – это сын Саша и его жена Лена. Она – женщина, близкая Самойлову и хорошо знакомая нам. Ненависть к ней молодых в те годы не знала границ. Мне предъявили с десяток замысловатых сплетен, самая безобидная из которых: «Она же всем давала прямо в сквере на скамейке!» Я осведомился: «Присутствовали?» Мы прокричали до утра, но аргументов, кроме «как можно защищать такого человека?» – я не помню.

Этой светской беседе предшествовал спор между отцом и сыном. Спор был давний, но далеко не дивный. В двух словах, молодое поколение пыталось выбросить всякую рухлядь за борт современности: «Да вы давно никому не интересны!» Давид хрипел: «Кое-кому все-таки интересны! А потом – ну и что?..»

А.Д.: «В замершем времени воцарилась подтвержденная государством несменяемость поколений. Потому спор между нами и стал ненужным. Меж поколениями распалась связь взаимного уважения. Старшие токовали, как тетерева, повторяя недавно еще свежие, но все больше замусоливающиеся истины. Не стану обобщать, но лично я потерял к ним интерес. Сознание мыслящих людей обеднилось, что стало завязкой будущих катастроф, ибо для обновления жизни старшие оказались туповаты, а младшие бессильны. Имею в виду лучших из тех и других, об иных и говорить не стоит.»

*

От Самойлова, 20.09.78: «Дорогой Юра! Мое московское пребывание окончилось прибытием Галины Ивановны, возвратившей меня в Пярну. После этого здесь случилась буря на море и легкое наводнение. Эти два события (т.е. мое возвращение и бурю) я не связываю. Сейчас много всяких хлопот и утрясений в связи с началом  петькиной школы и предзимними делами. Да и работы много. Теперь планы строгие. Надо сдавать в срок. Я тебя рекомендовал для перевода Дюлы Ийеша91. Если обратятся, бери: поэт хороший. К тому же издательство для тебя новое – "Прогресс". Каковы твои планы? Как прибалтийский вариант? Надеюсь, что дела наши утрясутся и осень войдет в колею, тогда спишемся: может, подъедешь к нам. Что у тебя? Как дети? Мама? Есть ли стихи? Пиши обязательно. Привет тебе и Томе от Галки. Будьте здоровы. Д.С.»

Наш прибалтийский вариант – обмен московской квартиры на Вильнюс – по многим причинам отпал. Я очень горевал из-за этого. И решил съездить в Пярну. Но тут пришла весть о самоубийстве Толи. Думал, что в Пярну не попаду.

*

Дневник Самойлова, 2.10.1978: «29-го три телефонных звонка из Москвы: Диков92, Марк93, Юлик: повесился в Иерусалиме Толя Якобсон. Пережить это помешала болезнь Пети. Два дня он задыхался от астматического кашля. Вчера Галя и мальчики уехали утром в Москву. Хорошо, что был Леонид94. Сегодня сообщение, что Петя в больнице. Галя и Паша с ним. Ночью не спится. Думы о Толе, тревога за своих. Отвык от одиночества.»

*

Дневник Д.С., 3.10: «…Толя был порождением атмосферы 60-х годов. Только в этой атмосфере, чисто русской, он и мог осуществляться. Из этого в 70-е годы возможны только два выхода: славный уход и уход бесславный. Толя думал, что выбирает второе.»

Вдруг вспомнилось из Окуджавы: «Я клянусь, что это любовь была. Посмотри – ведь это ее дела». Может быть, отношение Д.С. к Якобсону сродни ослепительной и ослепляющей первой любви. Она не знает оттенков, не ведает снисхождения. К живому Толе, не оправдавшему великих надежд, осталось чувство, похожее на оскомину. «У самого не вышло, – тогда не смей заглушать других». Так, наверное.

*

Мой дневник:

«7 октября 1978.  Галя Самойлова с мальчиками тут. Больница. Астма.

8 октября 1978. Больница. Рассказ Гали о дороге в Москву (с двумя мальчиками на руках). Приступ астмы у Пети. Станция Дно. Переезды, перелеты, медпункты… Санавиация. Сейчас они в отдельном боксе. Петька ругается как сапожник: "Пашка псих, дурак, говно…" и пр. Галя советует и просит ехать. В Пярну к Дезику. Еду.»

*

Дневник Самойлова, 9.10: «Был у меня… Виталий Белобровцев95. С Галкой говорил по телефону. Пете несколько лучше.»

*

Мой дневник, Пярну, 10 октября 1978: «Дезик прекрасен. Поговорили про всё. Про Галю, про Сашку, про жизнь в глухой провинции у моря.

Варя96 влюблена в Аллу Пугачеву. "Что я буду ей говорить?!.."

Спать легли рано.»

Дневник Самойлова, 11.10: «Приехал Юра Ефремов…»

Мой дневник, 11 октября 1978: «С Давидом пошли к морю – там почти от дома начинается мол и тянется на км в воду. Прошли по пляжу, по Nōukogude*7 до Койдулы и т.д. Купили мяса. К Давиду пришли гости – Виктор Перелыгин97- учитель, придворный фотограф и очень симпатичный человек. Молодой дважды папа (теперь родился сын). И Зин. Вас. – унтер–офицерша. Говорит, распустили эстонцев. Провожал ее до дому – далеко. Пописать негде…»

Покупка мяса в пярнуском гастрономе помнится и сейчас. Там я увидел забытый продукт – телятину! Попросил взвесить. Продавщица недоверчиво:

- Вы хорошо подумали? Ее цена – три семьдесят!..

*

Дневник Самойлова, 12.10: «Обедали у меня Перелыгин и Савинкова, местные педагоги. Не работаю.»

Мой дневник: «12 октября 1978.  …Приехал Ю.Абызов98. Разговоры, чтение, прогулки. Уно Лахт99 – "Ликвидация борделя". Сильный–сильный ветер с моря…Кальвадос. Тихий вечер.

13 октября 1978. Туман. Прогулки. "В кругу себя"100:

Ночь на стогнах Курзюпилса,
Где гуляем мы с женой.
Тот, кто водкой не упился –
Пусть упьется тишиной.

Переписка Пантрягина и Обозова101.

Приезд Лёни. Прогулка с Варей поздним вечером к морю. Стихи.

14 октября 1978. Сдали с Лёней бутылки. Расстояние в три эйнелауда. Веселье, рассказы про Кулиева, Глазкова, Слуцкого и пр.пр.

Тишина. Прогулка по Шведскому валу.»

*

Эйнелауд – по-эстонски значит «кафе». Или буфет. Эти аккуратные  теремки в Пярну понатыканы всюду. Давид стал измерять расстояния в эйнелаудах:

- Посуди сам: до автобусной станции 2 эйнелауда, а до базара – 6. Если в каждом делать по сто грамм, то получается, что до Таллина я добираюсь легко, а до рынка – никак. Если мерить в эйнелаудах – Таллин гораздо ближе.

*

Мой дневник: «15 октября 1978. Воскресенье. Уборка двора. Прогулка. Уехал Лёня. Я уже совсем привык к безлюдью, к тишине, к морю в двух шагах. Всюду рябины и дубы. На Сеедри – кедры. Таллинские ворота реставрируются, перекладывается часть вала.

Топили печи.

Приехала-уехала Вика.»

*

Это была та самая девушка, которой посвящено стихотворение «Негромко». Историю ее приезда и отъезда стоит рассказать.

В пятницу за обедом Давид пожаловался на меня Абызову:

- Молодежь не хочет прислушиваться к добрым советам. На правду обижается. Прислал мне стихотворение, я прочел, даю заключение: написано вяло, неубедительно. Так он, представляешь, мне отвечает: Давид, это такая женшина, что я вне себя, мне простительно! Да, кстати, ты же обещал показать женщину?

Я попытался отвертеться: «Ну какая уж там женщина, Давид Самойлович, ей 21 год!»

- Тем более! Слово надо держать.

Я  позвонил в Вильнюс и спросил, сможет ли она сегодня сесть на ночной автобус. «К Самойлову? Бегу за билетом!»

На это Д.С. реагировал так:

- Да, и ко мне женщина еще может проявить благосклонность. Но увы, уже только из уважения к моему творчеству!

Наутро Вика была в Пярну.

Днем гуляли, а вечером Давид развлекал даму и нас литературными анекдотами. Часов в 12 мы тихонько удалились на веранду.

Утром я застал Давида за варкой манной каши. Он что-то напевал – с утра, вне застолья это было знаком крайнего раздражения. Я поздоровался. Он хмуро ответил. Я спросил: «Мы вам спать мешали?» (за стеной веранды был кабинет, где ночевал Д.С.). Давид поднял на меня глаза:

- Девушка к тебе приехала черт-те откуда, а ты ее до утра разговорами забавляешь!

Я засмеялся: «Давид Самойлович, вы не волнуйтесь, мы всё успели!»

Д.С. выронил ложку:

- Ты извращенец. Ласкать женщину – и говорить не умолкая! Вот это и есть настоящий разврат!

Я стал оправдываться: «Мы почти год не виделись, – когда же нам пошептаться!»

Давид отвернулся и уже не разговаривал со мной до вечера.

*

Мой дневник: «16 октября 1978. Дождались Варьку, чтобы всем пойти в ресторан. Она: "Не пойду я в ресторан с тремя мужиками!" Сунулись в "Таллин". А там только макароны. Дошли до "Vōit'a*8". Там встретили Зину и ее эстонскую подружку. Хорошо перекусили.

17 октября 1978. Обедали. Прощались. Пришла Варька – и расстроилась, не хотела меня отпускать. Проводила до Ринги*9.»

*

Дневник Самойлова, 19.10: «В пятницу приехал Абызов, потом Леонид. Слегка подпили. 17-го Ефремов и Абызов уехали. Было легче с ними, но рассредоточенно. От работы вовсе отбился.»

*

Мой дневник:

«19 октября 1978. Вечером поехал к Гале и мальчикам, – они выглядят неплохо. Галя напугана перспективой расставания с Пярну. Сватает мне Л.М. Читает. Их пока не выписывают.

27 октября 1978. Галя с мальчиками уже на свободе. Когда только я доберусь до них?»

*

От Самойлова в последних числах октября 1978: «Дорогой Юра! Твое пребывание вовсе не выбило меня из колеи (выбил скорей Абызов, но я об этом не жалею). Жалко, что ты не мог побыть подольше. Даже Варвара этого хотела. Вообще мы живем с ней сравнительно мирно. Если приглядеться, ее ужасающая форма прикрывает немало хорошего. Она только не умеет справляться со своими страстями. Но это в ней и уникально – сила страстей. Но ум у нее мощный и самостоятельный. Ему бы достойную пищу. Рад я и твоему свиданию с Сашкой. В нем масса маниловщины и при этом раздражительность, претензии, преувеличенное мнение о себе плюс сильнейшая неуверенность. С ним общаться так же трудно, как с Варварой. Иногда они – именно поэтому – кажутся похожими. У нас после твоего отъезда никаких событий. Гости редки… Я понемногу переводил и даже читал детективы. Но работалось плохо. Решил поэтому поехать на каникулы в Москву. Буду там четвертого, хотя Галке сообщил, что приеду пятого, – встречать нас не надо, сами доберемся. Сделаем им сюрприз. Наверное, это письмо придет раньше нашего приезда. Я тебе обязательно позвоню. Стихотворение хорошее. В нем есть твоя и очень нравящаяся мне интонация – второе двустишие. Сегодня же получил письмо от Марины Вирта102. Она решила, что ты мой ученик, и сама рвется в ученицы. Жаждет тебя увидеть. Телефон ей дала Галка. Интересно узнать будет твое впечатление. Мне что–то в ней мешает, что–то вызывает недоверие. Сформулировать не могу. Но однажды под пьяную руку я ее шуганул. А я спьяну, хоть и бываю мерзок, но чувствую точно. Значит, что–то есть. Может быть, ей не науки надо, а просто помощи. Она и путает эти две вещи. Надеюсь на скорую встречу, поэтому не пишу больше. Привет Томе и маме. Будь здоров. Д.С. А балкарку – бери!»

Уже в Москве Давид стал извиняться:

- Прости, что нагрузили тебя лишним чтением. Но я подумал: стихи не понравятся, так хоть с интересной женщиной… познакомишься.

Марина Вирта оказалась женой маминого любимого ученика – Андрея. Мы с ней познакомились в том же году и долго общались. Вскоре у нее вышла книга. Перед ней, по-моему, открывалась радужная карьера. Но потом она куда-то делась. А впечатление как было, так и осталось – очень эффектная и уверенная в себе женщина. Ее муж все время уговаривал меня: «Марина так ранима! Ей необходимо содействовать!»

А балкарка – поэтесса Танзиля Зумакулова, предложившая мне многострочную поэму после того, как ее штатный переводчик отвалил за бугор.

*

Мой дневник:

«9 ноября 1978. Самойлов в городе и зовет.

10 ноября 1978. Был у Д. Просит перевести 4 стихотворения Дебелянова 103. Не смог отказаться. Выглядят все неплохо.

13 ноября 1978. Д.С. просит перепечатать "Сухое пламя" и ранние стихи. Гослит – Ника Глен, Грибанов104, восторженный Лозовецкий... Стекляшка.

18 ноября 1978. Суббота. Кончилась перепечатка – "С.п." и ранние стихи  Д.С. что–то замыслил – просил прибыть в понедельник.

19 ноября 1978. Звонил Д.С. Что–то он задумал.

20 ноября 1978. Давид. Отвез ему перепечатку и пр. Хочет, чтобы я попробовал пробиться на совещание молодых (как поэт). Совещание будет в марте.

22 ноября 1978. Среда. Только пришел домой – звонок: просят, чтобы сопровождал Дезика в Союз и пр. Поехали… Кушнер¹⁰⁵.

27 ноября 1978. Давид. Гослитиздат. Застолье в славянской редакции – день рождения Тани (?). Д.С. ведет переговоры об однотомнике и "Рифме".

Вечер у Д.С. Чупринин106 (будущий автор предисловия), Болдырев107, Левитанский108 , Диков.  У Левитанского вышла книжка пародий (обещал).»

*

Неподалеку от Басманной, где расположен Гослит, была прозрачная уличная забегаловка – стекляшка. В вестибюле издательства Давид шепнул мне: «Выпить хочется – прямо не могу. Пошли дернем, заодно и перекусим.»

Мы сидели посреди осеннего ветреного дня, и было очень спокойно.

*

Обед в ресторане ЦДЛ’а – особенный ритуал. К Давиду сплошным потоком шли еще трезвые и уже подвыпившие литераторы. В конце нашего сидения Д.С. прищурился:

- Там, за соседним столиком, человек. Одно из двух – либо это молодой Карл Маркс, либо немолодой Саша Кушнер.

Кушнер пересел к нам, потом поехали на Астраханский к Самойловым. Из разговора:

- Твои стихи, Саша, обставлены как старинный особняк.

Кушнер: «Не вижу в этом ничего зазорного. Одна из обязанностей стиха – сохранять вещественность времени.»

*

Записки о переводах из Дюлы Ийеша:

Первые числа декабря 1978: «Дорогой Юра! Жаль, что не удалось немного вместе посмотреть переводы. Они в принципе мне нравятся, особенно на фоне остальных. Посмотри сам. У него слова простые. Отдай… побыстрей. Напишу, как освобожусь. Привет всем. Д.С.»

Конец декабря 1978: «Дорогой Юра! Посылаю тебе первую порцию моих переводов. Если что заметишь худого, сообщи. Завтра пошлю еще и т.д. Всего у меня строк 700. Д.С.»

*

От Самойлова, 04.03.79: «Насчет Ийеша не беспокойся. Это не срочно. Слышал от Иры Глинки109 (она здесь была дня четыре) о трагической истории с твоим товарищем. Понимаю, как всё это худо для души. У нас ничего нового. Москва постепенно приближается. Скоро билеты надо заказывать. Варвара рвется в столицу. Она смешная и монструозная, вся в страстях. Мальчики здоровы (тьфу! Через левое плечо). Пашка бандитствует. За книжку – спасибо. Странно, что ко мне не обратились насчет Малдониса. Забыли, наверное. Мне–то, понимаешь, это не больно нужно, но как бы он не подумал, что я отказался. Мы с ним давние друзья, обижать его не хочется. Стихи Маши Гальченко (?) я посмотрел. Поскольку она в девятом классе, из нее может что–нибудь получиться, а может и вовсе ничего не получиться. Она сама уверена в своей необычности, и разочарование может быть для нее очень тяжелым. Какая–то наполненность в ней есть, но я не уверен, что это наполненность именно поэтическая. Может, ей в балет надо или в актеры. Жаль, что она с младенчества испорчена чтением дурных переводов свободного стиха. Это самая плохая школа из всех возможных. Пока ее стихи похожи на подстрочники болгарского или румынского декадента конца прошлого – начала нашего века. Если из стиха вынуть страсти, то можно ей посочувствовать и ее понять. Но стих очень скучный. Своего зрения нет. Я считаю, что ей полезно бы освоить "ямбочки" и почитать поэзию не с конца, а с начала. Пока же это "кудиновщина". Учителя ее (?) я знаю. Я выступал в его прежней школе, и мы даже вместе выпивали однажды в ЦДЛ. Передай ему привет. А с моим мнением пусть поступает, как сочтет полезным. Будь здоров. Привет твоим. Сравнительно скоро увидимся. Привет тебе и твоим от Галки. Д.С.»

Человек, о котором упоминает Д.С., покончил с собой после моего дня рождения. Он до этого не спал несколько суток, надорвался, у меня много выпил, приревновал жену, поссорился с ней, ушел – и повесился в ближайшем лесопарке. Эту историю я попытался пересказать в пьесе «Такие дела».

*

Дневник Самойлова:

«31.03. Вечером Гелескулы. Толю давно не видел. С Наташей110 только познакомился. Ее рассказ о женитьбе Жукова на теще и пр. Толя все так же удивителен и загадочен. О «Прощании» (после долгого раздумья):

– Как за стеклом… Нет любви…

1.04. Даниэли. Юлик о «Прощании»:

– Не знаю, хорошие это стихи или плохие. Это он.

30.04. Гелескулы. День рождения А.Я. В Толе ни одной неверной ноты.

3.05. Для Гелескула все слова, которые он произносит, полны глубокого смысла. Он очень бережно произносит слова. Он загадочен. Для того, чтобы перевести сонет, ему нужно два месяца.»

*

От Самойлова, 12.06.79: «Дорогой Юра! Спасибо за поздравление. Здесь к 1–му собралась славная компания. Я, к сожалению, рубал Рицоса111 все дни. Слава богу, кончаю. Как ты? Каковы твои планы и планы всего семейства? Напиши о "Весне поэзии" и обо всем прочем. Знаешь ли, что умерла М.С.Петровых? Я узнал об этом не сразу. Очень большое огорчение. Привет от Галки. Пиши. Будь здоров. Д.С.»

*

12.07.79: «Из твоего письма следует, что у вас всё в порядке, что весьма радует в наш несчастливый век. У нас тоже, кажется, ничего худого не происходит, кроме погоды. Я, по приезде сюда, с отчаянья взялся за Рицоса и к собственному удивлению вскоре его перевел и даже заслужил похвалы. После этого на взлете вдохновения перевел силлабиком одного румынца и венгра Радноти112 для  "Иностр. Лит." Теперь можно бы отдохнуть, но какая–то инерция толкает за стол. Аж самому противно. Марцелиус мне понравился. Переведу его к сроку. Хорошо бы сделать подборку Малдониса (из новой книги) для "Дружбы". Договориться легко. Сука Орлова договора на Ийеша всё не шлет. Позвони ей от своего и от моего имени, пошевели. Ведь они деньги платить не торопятся. Так что между договором и гонораром (60%) пройдет уйма времени. Ты, как я понимаю, вкушаешь сладкие узы дачной жизни. Как твои младенцы, как Тома? Я, возможно, приеду в Москву на несколько дней в конце июля – начале августа по поводу однотомника. Но это может и не понадобиться. В таком случае, если все будут здоровы, мы приедем в октябре. Здесь собрались летние люди. Очень красит жизнь пение Кима113. Если выберусь в Москву, может, прихвачу тебя сюда на несколько дней (если сможешь). Но пока не договариваюсь. Потому что всё неясно. Ты уже знаешь о смерти Марии Сергеевны. Я узнал об этом только накануне похорон, так и не успел приехать. Написал с тоски письмо Гелескулу. Но он давно уже не отвечает. Вот, кажется, и всё на сей раз. Пиши. Привет маме и Томе. Галя тебе кланяется. Будь здоров. Д.Самойлов.»

Орлова – редактор книги Ийеша. Она, видимо, не проявляла должной расторопности в оформлении бумаг. 

*

30.07.79: «Юра! Рад был твоему письму. Очень по тебе соскучился. Дня три назад получил корректуру Ийеша. При ней – ни слова. Хотя я пообещался убить Орлову, если не пришлет договора. Но, конечно, раз корректура есть, деньги заплатят эти разбойники. Вопрос – когда. За Мартинайтиса еще не брался. Надо тут кое–что доделать и с какими–то работами развязаться. Заканчиваю либретто "12–й ночи". Дописываю статью о рифме для "Воплей". Написал небольшое предисловие к переводам М.С.Петровых из Атанаса Далчева114. Несколько написал стихотворений. Так что – тружусь, ибо погода не пляжная и такой уже не будет. Получил вчера письмо от Гелескула, очень хорошее, как весь Гелескул. Дети пока здоровы. Пашка бандитствует, Варвара прилична, а Петька не хуже обычного. В общем, жить можно. Здесь часто вижусь с Кимом и с Володей Лукиным115. Было несколько развлекательных мероприятий. Культурный отдых с умеренным пьянством под гитару и пение. У Пашки 19–го был день рождения, сугубо детский. Взрослые пили пиво и вели степенные беседы. Очень хотели бы повидать тебя. Не можешь ли оторваться от сладких уз отцовства и от горьких вервий перевода и приехать к нам на несколько дней? Фирма обеспечивает проезд в обе стороны, жилье и питание (по мере возможности). Если решишься, сообщи. Будем ждать. На этой надежде на встречу кончаю письмо, ибо особых новостей нет. Большой привет Томе от нас обоих. А также маме и детям. Очень огорчительные сообщения о здоровье Лидии Корнеевны. Не знаешь ли, как Юлик? Будь здоров. Д.Самойлов.»

*

13.08.79: «Не огорчайся, что не мог приехать в августе. Можно, конечно, и в сентябре. У нас определился срок поездки в Москву – 28–го августа. Мы с Галей будем там до 3–4 сентября. Так что увидимся и договоримся. Ввиду близкой встречи пишу тебе кратко. У нас пока все в порядке. Я заканчиваю все, что хотел привезти в Москву. Главное – составил новую книгу "Залив", куда дописал с десяток стихотворений. Договор на Ийеша, наконец, прислали. Будем ждать денег. Приезжай к нам, хоть 28–го часов в 12 утра. Если изменится, сообщу. Привет всем твоим. Будь здоров. Твой Д.С.»

Это была короткая, относительная спокойная жизненная полоса. Может, потому почти ничего не осталось в памяти?

*

Дневник Самойлова: «1.09. С утра Марина Вирта. Играющая беспомощность поэта, но хваткая.»

*

Дневник Самойлова: «12.12. В Пярну почти неделю. Все как после тяжелой болезни. Провожали Виктор116, Юра Ефремов.»

*

От Давида, декабрь 1979: «Дорогой Юра! Прости, что не сразу отвечаю. Мы приехали в таком раздрызге, что только теперь немного начали собираться. Хуже всего Пашка – у него постоянные приступы, но надеемся, что скоро всё придет в норму. В Дубулты при таких обстоятельствах решили не ехать. Ждем на каникулы Варвару. Она, судя по всему, на жизнь не жалуется. Работать я только начинаю. Дел всякого рода накопилось много, но все не крупные. Однако, разделываться надо. Сегодня закончил либретто по "12–й ночи". Стихи не пишутся. Погода у нас скверная: дождь, гнилая оттепель. Гуляю мало. Да и дни сейчас темные. К 11 утра кое–как рассветает. А в четыре уже начинает темнеть. Что у тебя? Как дети? Что дома? Напиши. За Мартинайтиса я думаю приняться в январе. Не поздно ли будет? Раньше никак не получается. Надеюсь всё же на лучшее. Пашка, наверное, прокашляется, Петька не заболеет, зима, наконец, наступит. Тогда вот и хорошо было бы, если бы ты приехал с Настей. Но до этого мы еще успеем списаться. Привет тебе и Томе от Галки. От меня Томе – привет. Будьте все здоровы. Скучаю без тебя. Твой Д.С.».

В 1979-м Галя и Давид решили, что Варе лучше жить и учиться в Москве.

*

Уже появилась надежда на московское издание Мартинайтиса. Я пошел в «Совпис», в редакцию поэзии народов СССР. Там получился занятный разговор. Редактор (назову его Эдуард) стал расспрашивать меня о составе, объеме и оформлении будущей книги. Спросил и про переводчиков. Я назвал Самойлова. Тот скривился:

- Дался вам всем этот Самойлов! Языка не знает, в Москве бывает редко. Начнет тянуть – у нас весь план полетит. Да он и без того столько переводит, что, небось, уже деньги некуда девать.

Я спросил: «Вы  бывали у него дома? Видели, как он живет?»

- Не был. А что там такого?

Я ответил: «Голые стены там, вот что.»

Редактор задумался и после некоторой паузы изрек:

- Значит, всё в Израиль отправляет. У них ведь строго. Все обязаны отчислять на международный сионизм.

*

От Давида, 13.04.1980: «Боюсь, что мои переводы из Мартинайтиса тебя разочаруют. Не знаю, как к ним подступиться. Я чувствую в нем незаурядного поэта, но нет ощущения формы, потому что у нас свободный стих требует либо гениальных затрат, либо является только пересказом. Я не умею быть ему адекватным в форме, а значит – и в содержании. Мне кажется, что то, что он сказал в двадцати строках, я бы сказал в четырех.»

Среди текстов, отобранных для Самойлова, были не только верлибры. К письму приложен такой перевод:

В тесной жизни
дышу привольно –
в праздники плачу,
смеюсь, если больно.

Близко живу,
а как долго еду.
Песни пою,
а слов в них нету.

*

Дневник Самойлова:

«25-го отлично прошел вечер в ЦДЛ. Битком народу. Человек 150 знакомых. Я, как говорят, читал хорошо. Во всяком случае не чувствовал напряжения. Смоленский всем не понравился. Козаков – некоторым. Он был эмоционален и мил. Очень хорошо читал Гердт117. После вечера – банкетец в ВТО… Артисты с женами, Грибановы, Виктор, Лиля Толмачева118, Чайковские, Ефремов.»

От ЦДЛ меня вез сам Гердт в каком-то невозможном заморском лимузине. Кажется, это был «Volvo de Luxe».

*

Близился юбилей. Мы с Томкой на три дня вырвались в Пярну.

Дневник Самойлова:

«9.06.80. 31-го приехали Горелики119, Виктор… 1-го – Ефремовы. Празднование в сауне. 20 взрослых и 6 детей. Мило, приятно. Все разъехались 3-го. Виктор уехал 4-го. Несколько дней отлеживался. Много телеграмм. Самая важная от А.Д.»

Жили мы в одноэтажной приморской гостиничке «Каякас». В сауну, к месту торжества, нас везли на автобусе. Бревенчатые домики среди сосен, за ними море. Пламя в очаге. Ледяная вода в бассейне. Много прикосновений, улыбок. На лужах – островки желтоватой сосновой пыльцы.

*

Дневник Самойлова:

«28-30.08. Я в Москве. Видел многих… Мне дали орден. Теперь это означает, что я. как все.»

В тот момент я жил с семьей на подмосковной даче. Повидались с Д.С. мельком, в толчее.

*

Дневник Самойлова, 1981:

«29.01. Грустно думать, что никогда не увижу Копелева. Он умел быть добрым и доброжелательным другом. Москва многое утратила. Диссидентское движение окончательно сникло, не поддержанное народом. Высылка оказалась умным решением власти.»

В том же году забарахлила «Хроника», с которой я сотрудничал восемь лет. Был какая-то сладкая прохлада умирания. Даже письма шли ленивее, чем обычно. Под конец года – весточка от Давида: «…стихов пишу мало. Что-то надоел я сам себе. А писать учиться по-иному трудно, да и не поздно ли …»

*

Дневник Самойлова:

«17.04.1982. Перевожу Мартинайтиса, особенно литовского и не желающего быть иным. Он полон мифологических подкорочных переживаний.»

*

А у меня тем временем появился в Литве хуторок. Дом у самого озера, амбар и банька. И сосед на горизонте.

На «Весну поэзии» Давид пожаловал вместе с Сашей. Я их встречал как полноправный хозяин.

*

Дневник Самойлова:

«25.05. Отъезд в Вильнюс с Сашей.

26.05. Вильнюс. Встречал нас Юра Ефремов и из Союза пис. Гост. «Гинтарас».

27.05. Открытие «Весны поэзии». Выступление в Университете. Потом – завод радиоэлектроники… Выступление, сувениры. Ужин.

28.05. С Малдонисом ехал в Каунас. Праздник у домика Саломеи близ Каунасского моря. Жарко. Потом хлынул дождь. Дом Майрониса. Шведский ужин.

29.05. Выехали в район. Майронисовы места. Выступление в райцентре. Банкет в загородном ресторанчике. Поздно вернулись в Вильнюс.

30.05. Выступление в кафедральном соборе. Награждение меня лау­реатом «Весны поэзии». Милы и дружественны литовцы. В них мало сходства с эстонцами.»

*

Я с утра приходил в гостиницу, мы завтракали, потом увозили на разные мероприятия. Мы ездили в паре с Сашей. По вечерам сидели в номере у Давида. В один из таких вечеров Саша опять принялся за свое:

- Ну что, Самойлов, понял теперь, что никому ты не нужен?

Давид только поморщился: «При чужих мог бы смирять свои комплексы! Зачем ты опять пристаешь ко мне!» Саша не унимался:

- Неужели не видишь, что вас чествуют из-под палки! Вы всем давно надоели. А носитесь сами с собой, как с писаной торбой.

Давид: «Ладно, мы надоели. А вас-то кто чествует? Или палка другая?»

У меня заболело сердце, и я уехал.

Наутро сидим в гостиничном буфете. Д.С.:

- Жить не хочется.

Сашка: «Придется. Любая религия воспрещает самоубийство.»

- Не только религия.

*

А.Д.: «Я не признавал права Отца на перемены, полагая их капризами.»

*

Дневник Самойлова, 31-го октября: «Все эти дни множество народу, радио, телевидение, газеты. Это раньше развлекало бы меня, а теперь делает все более вялым.»

*

От Давида, 24.12.1982: «В твоем стихотворении*10, очень квалифицированном, какая-то излишняя утрясенность, нет лирического напряжения… Стихи всегда – результат горения, в радости или в муке. Каков градус горения, такова и отдача.»

*

Дневник Самойлова:

«24.01.1983. Вечером – Абызов. Щуплецов, Ефремов, А. Наль.

27.01. Полубольной и соскучившийся вернулся в Пярну.

29.01. Отлеживаюсь. Очень хорошо с Галей и детьми.»

*

Мой дневник:

«6 апреля 1983. Вчера – поездка к Галине Ивановне. Там А.Давыдов с семьей. Варвара. Детективный сюжет с Аллой Пугачевой. Беру несколько фотографий, чтобы переснять для Вари. Письмо от Самойлова. Он получил мою рукопись и отреагировал.

16 апреля 1983. Давид прислал печальное письмо.»

Варя просто бредила певицей Пугачевой – бегала на концерты, собирала пластинки, кассеты, афиши. Больше ни о ком слышать не хотела. Это была подлинная и беззаветная страсть.

И вдруг сама Пугачева ей позвонила! Состоялось знакомство, телефонные беседы превратились в насущный ритуал. Варя была как во сне.

Галя быстро сообразила, что все это мистификация. Она связалась с Пугачевой и попросила спасти девочку. Алла Борисовна приехала и объяснила Варваре, что ее телефонная собеседница – самозванка. Была такая Алла Печерская, вообразившая себя истинным воплощением Пугачевой.

Дальше речь о рукописи моей первой книги – «На ветру». Она вышла в Вильнюсе в 1984-м.

*

Дневник Самойлова:

«24.05. С утра занимался покупкой второго этажа. Наконец все свершилось, не принеся радости. Приехала Тома Ефремова с двумя девочками. Мельком повидал ее, потому что надо было спешить на автобус. Выехали в Москву, перед поездом обмыв покупку с Леонидом.

18.06. Звонил в Пярну. Саша и Юра там.»

*

Тем летом мы придумали сложную комбинацию. Тома с дочками и Лена (невестка Давида) с сыном Сережей отправились в Пярну. Семья Самойловых, пользуясь случаем, пожила в Москве. А мы с Сашей на месяц поехали ко мне в литовскую деревню.

Стало заметно, как усмиряются страстные отношения отца и сына. Наверное, их сходство и различие в должной мере стерлись и смогли войти в зацепление, как зубчатая передача.

С Сашкой мы прожили этот месяц прекрасно. Из Вильнюса наезжала и подолгу с нами была мама-Зуза, теща: кормила нас и обстирывала. Вечерами втроем резались в карты. По утрам трудились каждый в своем углу: я переводил литовца, Саша – француза. Потом бродили по окрестным полям.

Томкина мама болела – после смерти мужа внутренне ослабла и ни в ком не обретала опоры. Часто ходила в костел. Мечтала, чтобы мы окрестили детей. А мы даже не