Г. Ефремов
Стихи

 

ПРОСИТЕЛЬ  АРСКИЙ  И  ПОЭТ  ЧУДНОВ

 

Скала как стол. Возвышенный массив.

Поэт Чуднов, несчастен и красив,

склонился над безграмотной отчизной,

над залежами гили рукописной.

Оттуда, снизу, по уступам гор

к нему карабкается обыватель –

безропотный порогов обиватель.

И между ними происходит разговор.

ПРОСИТЕЛЬ АРСКИЙ: Восемь лет назад

я вам послал свои стихотворения…

ПОЭТ ЧУДНОВ: Всё время на арене я,

вот почему усталость и надсад.

Но вы присядьте. Я  уже лысею.

Поведайте мне вашу одиссею.

ПРОСИТЕЛЬ: Вы стихов моих не видели?

Я  ждать готов еще. ПОЭТ ЧУДНОВ:

Ну, раз уже мы оба сочинители,

прошу вас обращаться без чинов.

Вам славы хочется? Я от нее тупею.

Рассказывайте ваше эпопею.

ПРОСИТЕЛЬ: О себе, гнетущем хаме,

я всё, что думал, выразил стихами.

Еще – о дальнем облаке гнедом…

ЧУДНОВ: Как тяжело в словесном гаме!

Сейчас мы вашу рукопись найдем

(копается в расселинах и норах

и, наконец, находит нужный ворох).

Вы пишете невнятно. Что за ритм!

Неряшества и разномастье рифм!

Боюсь, что, эти вирши публикуя,

позор на всю словесность навлеку я.

И все ж рискнем, из них десяток выбрав.

Но, умоляю, только без верлибров!

ПРОСИТЕЛЬ: Почему? Пример из гениев –

верлибры сочинял еще Пургенев!

Он, правда, их назвал стихами в прозе…

ЧУДНОВ: Они давно почили в бозе.

Не спорьте. Мерный стиховой чекан –

он в сердце бьет, он хлещет по щекам,

непосвященных в трепет повергая,

а ваш верлибр – трясина без примет,

игра ума, пустой эксперимент

и тягомотина переводная.

ПРОСИТЕЛЬ АРСКИЙ: Вижу свой удел

в обожествлении подруг и дочек,

но, кроме этого, я переводчик,

оставшийся внезапно не у дел…

ЧУДНОВ: И поделом! И мне смешно,

как вы работаете и живете.

Чья это мысль: поэзия  – лишь то,

что испаряется при переводе?

Но вас такая правда не влечет,

для вас важнее деньги и почет.

ПРОСИТЕЛЬ АРСКИЙ: Что плохого в дéньгах,

в пустых идеях,  девках и индейках?

Поэт – он должен быть убог и наг?

ЧУДНОВ: Что завещал нам Пустернак?

Вот–вот: быть знаменитым неприлично!

А ваше самомнение преувеличено!

Да, стихотворец должен быть гоним

вселенским вихрем, клеветой и розгой:

Светаева!  Шахматова! Безродский!

Мы до сих пор сверяемся по ним!

ПРОСИТЕЛЬ АРСКИЙ: Совестливый гений –

как следствие недугов и гонений?

Твердовский был богат и деловит,

шалила Ветровых, царил Давид…

ЧУДНОВ: Псамойлов? От его псалмов

мигрень. Не излучений, а излучин

он всё искал. Он был благополучен.

Жил под замком, запора не взломав.

А вам давно пора заняться делом,

я разумею – изысканьем истин…

ПРОСИТЕЛЬ АРСКИЙ: Жорж Брассанс, Боб Дилан

Брюс Спрингстин… 

ПОЭТ ЧУДНОВ: Когда затянет илом

всю вашу самодельную муру,

всю эту какофонию дешевую,

которую я с отвращеньем пережевываю, –

мир обернется к мудрому добру.

ПРОСИТЕЛЬ АРСКИЙ: Я не перевариваю

добра такого – больно мудренó.

Уж лучше утром на дорожку гаревую

я выведу фиат или рено,

на громкость полную врублю кассетник

и забалдею в сумерках осенних.

ПОЭТ ЧУДНОВ: Ну а зачем стихи,

когда и так… ПРОСИТЕЛЬ: Пустяки!

Не будем о печальном. До свиданья.

 

Я наблюдал: в неясный миг светанья

два ангела летели над травой –

один (в очках) был старый, поршневой,

другой (с гитарой) – реактивный,

и гул их двигателей – ровный, дивный –

прошел, как трепет, по листам седым.

И в небесах инверсионный дым –

как перистая ласковая лента:

пусть нереальна, но и не бесследна.